![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
starshinazapasaТихо. Уже рассвело, но солнце еще не взошло, лишь розовые отсветы освещают безоблачное небо на востоке. Это плохо - день опять будет ясный, самая работа снайперам.
Мы сидим в подвале дирекции, греемся около костра и потрошим свои сухпайки.
Немного страшно, мы нервничаем, ощущаем себя подвешенными в невесомости, временными. Здесь все временное - и тепло от костра, и завтрак, и тишина, и рассвет, и наши жизни. Через час-два мы пойдем вперед, и это будет долго, холодно и очень устало. Но все равно это будет лучше, чем неопределенность, в которой мы сейчас находимся. Когда начнется, все станет ясно, страх пропадет, будет лишь сильное нервное напряжение.
Впрочем, оно и сейчас велико. Так велико, что мозг не выдерживает, впадает в сонную апатию. Очень хочется спать, скорей бы уж начиналось, что ли...
Градуленко А.А. с сайта morpeh.com
Просыпаюсь от давящего на уши гула. Воздух трясется, как желе в тарелке, земля дрожит, дрожат стены, пол, потлок - все. Пацаны стоят, прижавшись к стенам, выглядывают в окна. Спросонья не понимаю, в чем дело, вскакиваю, хватаю автомат: "Что, чехи? Обстрел?" Кто-то из парней оборачивается, что-то говорит. Говорит громко, я вижу, как напрягается его горло, выталкивая слова, но сплошной рев ватой сковывает звуки, и я ничего не слышу, лишь читаю по губам: "началось".
Началось... Сразу становится страшно. Оставаться в сумеречном подвале больше не могу, надо что-то делать, куда-то идти, лишь бы не сидеть на месте.
Выхожу на крыльцо. Здесь рев еще громче, так громко, что больно ушам, невозможно слушать. Пехота жмется к стенам, прячется за БТРы. У всех на головах каски. Люди привстают на мысках, вытягиваются, смотрят за угол, туда, где Грозный, где разрывы. Становится интересно, тоже хочу пойти посмотреть, что происходит - чего все прячутся-то, чего каски напялили?
Успеваю сделать с десяток шагов, как вдруг прямо под ноги шлепается здоровенный, с кулак величиной, осколок. Вслед за ним по всему двору россыпью, как пшено, сыплется легкая мелочевка.
Прикрываю голову руками и бегу обратно в здание дирекции.
Около пролома тоже толпа, половина внутри, половина снаружи. Слышны возгласы: "Во-во, смотри, долбят! Блин, точно как. Откуда у них зэушки? Во, смотри, опять!"
Знакомый взводный орет сквозь грохот, что чехи лупят из зенитных установок по "сушкам", бомбящим город.
И впрямь, около маленького самолетика, кувыркающегося в прозрачном небе, разбухают кучерявые облачка разрывов, сначала чуть выше и правее, потом все ближе, ближе. Самолет срывается в пике, уходит из-под обстрела, опять возвращается, отрабатывает по району и улетает окончательно.
Все резко приседаем. Коротко шелестит крупный калибр, взрыв, и с неба снова падает металл, стучит по броне, по стенам, по каскам.
Вокруг мат: "вот артиллерия, полудурки, стрелять не умеют ни хрена, опять недолет"!
Рядом со мной оказывается Одегов, гранатометчик. Ему весело, протягивает на ладони тяжелый осколок величиной с большой палец:
- Во, смотри, в спину зарядило!
- Ранило? - спрашиваю.
- Нет, в бронике застрял, - Одегов поворачивается спиной; в бронежилете, точно напротив седьмого позвонка, дырка. Говорю, что он должен мне литр – вчера, когда он вытаскивал из броника металлические пластины, я посоветовал оставить кевларовый экран - все равно ничего не весит, а от осколка на излете защитит. Так и вышло. Спас экран ему позвоночник.
Над головами шелестит очередной залп.
Поднимаюсь на второй этаж. Юрка, ординарец командира восьмой роты, сидит в кресле-качалке перед окном, и, как в телевизор, смотрит на обстрел. Рядом стоит второе кресло, пустое. Я минут десять жду. Ничего не происходит, снайпера не стреляют, Юрка все также живой сидит перед окном, курит.
Подхожу, сажусь в кресло, прикуриваю. Сидим, покачиваемся, смотрим. Как в кино, только попкорна не хватает.
В городе творится что-то невообразимое. Видны лишь дорога и первая линия домов частного сектора. Дальше - разрывы, грохот, ад. Все застлано дымом. Снаряды ложатся метрах в ста от наших позиций, осколки веером летят к нам.
В воздухе крутятся балки потолочных перекрытий, крыши, стены, доски.
Обстрел настолько силен, что различить отдельные разрывы невозможно, все слилось в сплошную какофонию.
С одной стороны это, конечно, хорошо - пускай артиллерия раздолбит там все к чертовой матери, а мы войдем в город посвистывая, налегке, с сигареткой в зубах, лениво попинывая бородатые трупы. Но с другой стороны - если там не останется ни одной целой крыши, то где мы будем сегодня спать?
Из штаба зовут Юрку, потом меня.
Командир восьмой роты говорит взять рацию и идти с ним радистом. Смотрю на начштаба – я его персональный радист и должен быть всегда под рукой. Тот кивает – иди, без тебя разберемся.
В этот момент зампотех, сидящий около заложенного кирпичом окна, оборачивается и говорит, что пошел «пятьсот шестой».
Пятьсот шестой полк идет первым эшелоном, мы - вторым. За нами - вэвэшники, проводят окончательную зачистку.
Ожидаю увидеть что-то эпохальное, тысячи солдат, бегущих с яростными лицами "За Сталина! За Родину!", но на деле все просто, буднично.
На насыпи одинокой цепочкой лежит батальон. Людей немного, не больше ста человек, ожидают переноса огня вглубь города, чтобы подняться и пойти туда, за разрывами. Огонь переносят, солдаты поднимаются. Как при замедленной съемке бегут через насыпь, и один за одним исчезают на той стороне. Бегут тяжело, приземисто, каждый тащит на себе по два пуда груза - патроны, гранаты, АГСы, станины, ленты, пулеметы, "мухи", "шмели". "Ура" никто не кричит, бегут обыденно, устало, молча отрывая тело от земли и бросая его в летящий металл, уже зная, что не все будут живы, и все же поднимаясь в атаку.
Зампотех опять показывает пальцем за окно и смеется. Ему смешно, как парнишка, нагруженный железом, неуклюже карабкается по насыпи, сгорбленный АГСом. Спрятанный за кирпичной стеной зампотех от души хохочет. Во мне вспыхивает ярость: "Сука, это же твои солдаты! Они же на смерть идут, а ты тут ржешь над ними!"
Смотрю на маленькие беззащитные фигурки и мне вдруг становится страшно до дрожи в коленях. Страшно за них, за человеческую жизнь вообще.
То, как пехотные шеренги поднимаются в атаку, одно из самых жутких зрелищ на войне.
До побеления сжимаю кулаки и твержу как заведенный: "Парни, вы только не умирайте! Вы, блин, только умереть не вздумайте, парни!"
Через несколько минут - первый "двухсотый". Его, завернутого в плащ-палатку, вывозит наша мотолыга. Еще через двадцать минут около неё собирается с десяток раненных.
Свежие бинты не вяжутся с черными осунувшимися лицами, безумными глазами.
Раненные нервно курят, поддерживая друг друга садятся в мотолыгу. Она разворачивается, уходит в госпиталь. Убитый трясется на броне, его ступни колышутся в такт движениям машины.
Еще через двадцать минут "пятьсот шестой" возвращается. Артиллерия не сделала своего дела, встречный огонь за насыпью слишком силен и пехота не может взять дома. Их командир отводит роты назад. Маленькие фигурки снова перебегают дорогу, снова залегают вдоль насыпи.
Снова начинает работать артиллерия.
Мы снова ждем.
Двенадцать. Обстрел во второй раз переносится вглубь, во второй раз пехота поднимается в атаку. Теперь вроде успешно.
Бегу в восьмую роту, которая кучкуется взводами около забора, покуривает в ожидании. Нахожу ротного. Тот повторяет командирам взводов задачу. Те понятно кивают. Все уставшие.
Приказ по рации – выдвигаемся.
Идем со вторым взводом. Нас семеро - ротный, Юрка, я, пулеметчик Михалыч, Аркаша-снайпер, Денис и Пашка. Собираемся у пролома в заборе.
Пошли!
Метров сто до моста пробегаем без проблем - мертвая зона, нас не видно. Около опоры, на насыпи, - снайперское гнездо, ямка, выложенная мешками с песком. Место идеальное - сам в тени, обзор лучше некуда. Михалыч дает туда очередь, сплевывает:
- Вот он, сука, где сидел. Житья от него не было, достал, гад! Цинков пять в него выпустил, да все никак выковырять не мог. Жаль ушел, сволочь бородатая.
Сразу за мостом - длинная прямая улица. Там, метрах в четырехстах, пятьсот шестой и "чехи". Трассера летят вдоль домов, тыкаются в заборы, стайками залетают под мост, пошуркивают, бьют в опоры, осыпая штукатуркой.
- Вперед, вперед, пошли! – это взводный.
Небольшой арык, сразу за ним первая линия домов частного сектора. Занять её - наша задача на сегодня.
Ротный запрашивает ситуацию во взводах. Самое паскудное место слева, где первый взвод. Там огромный пустырь, в глубине которого школа. Справа, где третий взвод, самое удачное место - за спиной насыпь, справа насыпь, дальше - седьмая рота.
Лихач, командир первого взвода, отвечает, что у него хреново - до школы метров триста, в школе чехи. Он сидит в канаве вдоль дороги, вылезти не может, бьют на любое шевеление.
Третий взвод отвечает, что у него все тихо, дома пусты, можно хоть сейчас заходить.
"Пионер", взвод разведки, не отвечает.
Вызываю его персонально. Пионер отвечает в том смысле, что мы достали его уже, что он понятия не имеет, где находится, но, судя по всему, где-то недалеко от Минутки, чехов тут толпы, они бродят группами, но все мимо, «пятьсот шестой» остался далеко за спиной, а он сам идет дальше. Ротный ни слова ни говоря достает карту. Ох, ёб! До Минутки полгорода еще, как туда попал Пионер, совершенно непонятно. Ротный материт его и приказывает возвращаться.
Тем временем высылаем разведку - Михалыча и Юрку. Минут через десять разведка возвращается - у нас тоже все тихо.
По тонкой доске, прогибающейся под шагами, переходим арык.
За ним заборы. Взвод тянется цепочкой к ближайшей дыре. Первым идет Малаханов, долговязый зачуханный тормозок, вечно теряющий свой автомат и потому постоянно пропадающий в особом отделе, где ему шьют дело о продаже оружия.
Малаханов подходит к дыре, сходу отбрасывает ногой лист шифера и подрывается на растяжке. Взрыв, дым. Малаханов стоит, вытирая забрызганное грязью лицо, недоуменно хлопает глазами. Куда ранило? Не знает. Осматриваем его с ног до головы. Ни одной дырочки, ни одной царапинки. Осматриваем еще раз - нет, точно, цел. Видимо Бог и вправду хранит детей и дураков. В том, что Малаханов дурак, никто не сомневается - так бездумно пихать ногой всякую ерунду может только полный кретин.
По-моему, он так и не понял, что произошло.
Материм его, он кивает, поворачивается, пролезает в дыру и подрывается на второй растяжке. Дым вытекает из пролома. Черт! Ну бывает же такое! Обидно…
Когда дым рассеивается, у нас отваливаются челюсти - Малаханов стоит все в той же позе, протирает лицо, глаза его по-прежнему недоуменно хлопают. На правой ладони, в мясистой части большого пальца, рваная рана - осколок прошел по касательной, несильно разорвал мясо и... И все. Больше ни одной царапины.
Первым из ступора выходит взводный. Он высыпает на Малаханова ворох матюгов, отбирает у него автомат и посылает к черту, в тыл, в санчасть, в госпиталь, в особый отдел, куда угодно, только чтобы этого полудурка здесь и духу не было! Не желает он его матери похоронку писать.
Перевязываем, уходит.
Аккуратно пролазим во двор.
Растяжек больше нет, все снял собой Малаханов.
Во дворе яблоневый сад, сарай и дом. Странно, шесть часов тут такое молотилово стояло, а дом совершенно целый, даже стекла в некоторых окнах остались. Да, сегодня будем спать как люди - в тепле и на кроватях.
Ротный говорит, что КП будет здесь. Нам же приказывает прочесать остальные дома - так, для порядка, ясно, что они тоже пусты.
Только отходим на несколько шагов, как по дворам со сволочным таким посвистом начинают шлепаться мины.
Рассыпаемся по канавкам. Я вызываю комбата, говорю, что нас накрывает минометка, пускай прекратят огонь. Комбат отвечает, что наша минометка вроде как и не стреляет. Ору ему, что стреляет, причем хреново - мины нам на головы падают. Комбат посылает меня на хрен, говорит, что наша минометка не стреляет, а то, что у нас там падает - это чехи.
Тьфу ты черт, и правда чехи. Становится неловко за свое паникерство.
Чехи нас не видят, бьют наугад - мины шлепаются с большим разлетом.
Расползаемся по дворам. Мне достается коттедж через улицу. Идти не хочется. Пригнувшись, в один прием перебегаю улицу, влетаю в огороженный высоким каменным забором двор.
Двор большой, богатый. Слева вход в подвал, справа еще одна стена, разделяющая двор пополам. За стеной кто-то есть - слышу, как шурует во дворе, переставляет какое-то стекло. Достаю из кармана гранату, разгибаю усики, приготовившись кинуть её за стену. Кто? Свои. Кто-то из взвода Лихача варенье мародерничает.
Надо бы и мне проверить подвал, поживиться витаминами.
Там масса всевозможных склянок. Варенье дынное, виноградное, ореховое, арбузное, алычовое и черт его знает какое еще. Кроме того, трехлитровая банка меда и четыре десятилитровых баллона с соленьями.
Жрачка.
Только выхожу из подвала, как над головой знакомый короткий свист. Мина! Лечу лицом в землю, хотя понимаю, что ничего уже не успеть, что меня убило, я уже мертвый. Быстро упасть не так-то просто, от страха тело становится пустым и легким, и опускается медленно, как осенний лист. Мина ударяется о землю раньше меня ("Вот оно! Не успел! Сейчас осколки по ногам, в живот!"), коротко резко разрывается, по ушам бьет взрывной волной и... И ничего. Ни осколков, ни сыплющейся земли, ни дыма. Хотя взорвалось во дворе, это точно. Ага, вот в чем дело - упала в двух-трех метрах от меня, но - за разделяющей двор стеной.
Повезло.
Выхожу на улицу, иду в другую половину двора к тому парню – проверить, как он там. Его уже выводят. Свитер на лопатке разорван, сквозь бинты полосой от плеча просачивается кровь. Лицо бледное, слабое, видно, что ему плохо – ранило серьезно.
Вызываю мотолыгу эвакуировать трехсотого.
Смотрю, как его сажают в машину, и вдруг ловлю себя на мысли, что зря она не взорвалась в моей половине двора - так бы в госпиталь к медсестрам и чистым простыням поехал бы я. Впрочем, мысль эта мимолетная, секундная, сразу же проходит.
Дома уже все в сборе. Работа кипит: парни выкладывают кирпичом бойницы, завешивают плащ-палатками окна, разжигают печку, тащат на стол мародерку.
Когда все дела сделаны, садимся ужинать. Помидорчики-огурчики, мед, различные варенья, хлеб, тушенка, гречка, масло, чай. От вида этого богатсва сводит желудок - последний раз ели утром, с тех пор во рту не было и росинки, а время уже к вечеру, смеркается. Усиленно наваливаемся на жрачку, только ложки мелькают.
В самый разгар ужина в комнату заходит Лихач. Останавливается в дверях, глаза какие-то чумные. Говорит хрипло: "меня ранило". Хотим перевязать, но он говорит, что не надо, перевязали уже. Ранило его еще во взводе, в ногу осколком, но в госпиталь не пойдет - взвод оставить не на кого.
Ротный говорит ему сходить в санчасть, записать ранение. Лихач отвечает, что как раз оттуда, еще с минуту стоит молча, потом докладывает, что у него все в порядке, поворачивается и уходит. Странный какой-то, контузило в добавок что ли? Хотя, если в ляжку железом зарядит, еще и не таким странным станешь.
Когда он уходит, опять наваливаемся на еду с прежней скоростью. Вшестером под чай съедаем три литра меда.
На улице совсем темно. Распределяем фишки на ночь. Мне выпадает стоять с Юркой, с часу до четырех. Самое неудобное время - сон надвое ломать.
…Михалыч только-только касается плеча, как я просыпаюсь. Без десяти час. Бужу Юрку.
Фишка в сенях, или как там у них по-чеченски называется. Окна наглухо заложены кирпичом, лишь в двух оставлены небольшие бойницы. В них пулеметы, перед каждым - хорошее кресло с прикроватным столиком из карельской березы, на столиках коробки с лентами. Молодцы ребята, здорово все оборудовали, на такой фишке можно и по шесть часов сидеть.
Садимся в кресла, ноги кидаем на подоконники, одну руку на приклад пулемета, в другой сигарета - курим. Прямо как фрицы в кино про войну. Только губной гармошки не хватает. Прикалываемся по этому поводу: "я, я, натюрлих".
Наигравшись, тушим сигареты, осматриваемся уже по-настоящему. Снаружи все гораздо хуже. Обзор метров тридцать, мы заперты во дворе - слева забор, справа сады, прямо соседний дом. В общем, подходи в полный рост, обзора никакого. Лишь в открытую калитку виден кусок улицы.
По уму, фишку надо было выставлять в доме перед нами. Если один пулемет оставить здесь, а второй перенести туда, ни одна сволочь не проскочит. Говорю об этом Юрке. Юрка глядит на дом, на те метры, что отделяют его от нас, на пулеметы, примеривается, и неожиданно заявляет, что фишка выбрана просто отлично. Я с недоумением смотрю на него. В его лице отчетливо читается боязнь, видно, что он не хочет пробираться ночью в тот дом, полтора часа сидеть там одному отрезанным от всего взвода, а потом ползти назад. К тому же, если начнется заварушка, вернуться он уже не сможет - тридцать метров под огнем это очень много, придется отстреливаться в одиночку, вызывая весь огонь на себя.
Юрка понимает, что я почувствовал его боязнь, переводит разговор на то, что там придется сидеть на голом полу в холоде, а здесь такие мягкие удобные кресла, карельская береза, обзор более-менее сносный, да и ребята рядом, в общем, соваться незачем.
Ну и черт с тобой. Значит, остаемся на этой неумной, но комфортабельной фишке. Один я туда тоже не полезу.
Со стороны чехов прилетает строчка трассеров. Беру ночник и выхожу на улицу. В ночнике все непривычно зеленое, но видно достаточно отчетливо. Вот дом на той стороне, ветки яблонь шевелятся от ветра, и кажется, что в окне кто-то есть. Вот наш БТР с третьего взвода. Горячий мотор нагрел корпус, и его видно до клепок на броне. Водила крутится около машины. До него метров сто, но при такой видимости я смог бы попасть ему в ухо. От этой мысли становится неуютно, возращаюсь в сени.
Оставшееся время сидим с Юркой молча, слушаем темноту, "палим фишку".
Без десяти четыре бужу Дениса с Пашкой. Они приходят заспанные, не открывая глаз плюхаются в кресла. По-моему, заснут, как только мы закроем за собой дверь. Глядя на их коротко стриженные затылки, вспоминаю, как дней пять назад вот так же двое из соседней роты уснули на фишке. Был день, опасаться надо было только снайперов, и они, укрытые землей, расслабились, заснули, прислонившись к стенке окопа. Отяжелевшие головы склонились на грудь, затылки подставлены солнцу... Двое чехов вышли из развалин, спокойно, в полный рост, подошли, выстрелили обоим в затылок, забрали автоматы и цинки с патронами и так же спокойно ушли.
Смотрю на Дениса с Пашкой и думаю, что надо бы их растолкать, потрепаться с ними минут десять, пускай проснутся. Но передумываю - время сна слишком драгоценно, чтобы тратить его на болтовню. Да черт с ними, в конце-то концов! Все равно в случае чего первыми зарежут, может, хоть крикнуть успеют…
Промозглое туманное утро встречает тишиной. Сад, яблони, туман… У меня на даче бывает точно также, если в октябре проснуться пораньше, когда природа еще не отошла от ночного холода и лужи покрыты хрустящим льдом. Тогда тоже можно застать такую вот стылую тишину, и пахнет похоже, прелыми листьями, утром и осенью.
Пользуясь случайной передышкой, решаем помыться. Выносим тазики, кипятим воду. Долго фыркаем по очереди - двое моются, двое кипятят, двое стоят рядом с автоматами. Моемся быстро, времени восьмой час уже.
Позавтракать не успеваем, приходит приказ приготовиться к выдвижению. Ротный говорит вызвать командиров взводов к нам на КП. Вызываю Лихача и Пионера. С третьим взводом связи нет. Ротный посылает узнать, в чем дело.
КП третьего взвода находится в особняке через две улицы. Сую в "разгрузку" пяток гранат, шесть магазинов, пачек десять патронов и запасной аккумулятор, на случай если у них рация села. Попрыгав, подтягиваю ремень, подергиваю плечами. Ничего, удобно. Не звенит.
До первой улицы иду садами, автомат наготове - мало ли какая бородатая дрянь засела в подвалах и караулит одинокого несчастного радиста.
Перелезаю поленницу за сараем и спрыгиваю в соседний двор. Под навесом стоит "девятка". Подхожу к машине. Свеженькая она только снаружи, внутри полный раздрай, ни завести, ни поживиться чем-нибудь. Но дом хороший, не разграбленный вроде, надо будет на обратном пути провести зачистку на предмет одеял, носков, перчаток и прочей теплой мелочи, скрашивающей суровый солдатский быт.
Осторожно выглядываю из ворот. Одним глазом смотрю на улицу, другим ухом слушаю в глубине двора. И там и там тихо. Хочу перебежать, но после сегодняшнего утреннего мира и тазиков не могу заставить себя выйти на открытое пространство. Сделать это оказывается намного труднее, чем вчера, когда мы весь день провели под осколками. За это утро без войны я успел отвыкнуть от постоянной готовности к смерти, расслабиться, и снова нырять в неё с головой уже не хочется.
Наконец решаюсь.
Набираю полные легкие воздуха, и, резко выдыхнув,как сайгак мчусь на ту сторону.
Время и пространство за воротами меняют свои значения. Улица, оказывается, очень большая, просто огромная, как континент, и на её хорошо просматриваемой гладкой поверхности, где нет ни одной кочки, я медленно ползу от одной стены до другой, как улитка по стеклу. В оптику с большого расстояния, наверное, это так и выглядит - маленький медленный слизняк, пытающийся уйти от выстрела посередине огромной улицы.
Влетаю в ворота на той стороне. За спиной тихо, никто не стреляет.
Прозевали.
От испуга поднимается настроение, насвистываю Шаинского: "Идет солдат по городу, по незнакомой улице…" Становится совсем весело, начинаю тихо смеяться сам с собою. Со стороны сейчас выгляжу, наверное, как полный псих. Заливаюсь гоготом уже в полный рост. Вот дурак, а!
Вторую улицу перебегаю спокойнее - со страхом мы сегодня уже поздоровались, день вошел в свою обычную колею и волноваться не из-за чего.
Особняк третьего взвода виден издалека - трехэтажный кирпичный дом. Весь взвод во дворе. Замечаю знакомых - Жэку, Барабана, еще парней. Радуюсь, что с ними все в порядке, давненько не виделись.
Когда подхожу ближе, вижу, что лица у пацанов хмурые, озлобленные, все взвинчены.
Что-то произошло. Что-то паскудное.
Жэка сидит на перевернутом ведре, ест из банки вишневое варенье. Не говоря ни слова, протягивает ложку. Молча треплем варенье. Когда банка пустеет, Жэка облизывает ложку, закуривает и говорит: "Яковлева нашли".
Яковлев пропал пару дней назад. Ушел на мародерку и не вернулся. Его никто не искал, посчитали, что он чухнул домой, как и все самоходы до него. Списали на боевые и замяли это дело.
Обнаружили Яковлева ОМОНовцы, зачищавшие сегодня ночью первую линию. Нашли в подвале. Яковлев лежал на тюфяке, разутый, раздетый по пояс. Чехи вспороли ему живот от бока до бока, потом, как из консервной банки, достали из живого еще Яковлева кишечник, намотали ему на шею и задушили своими же кишками. Обмакнув палец в крови, коряво вывели на стене "Аллах акбар". На ноги надели белые носки.
Я сплевываю, матерю чехов, комбата, войну, Грозный. Жэка протягивает сигарету. Курим.
Спрашиваю, почему не отвечают на вызовы. Жэка говорит, что сел аккумулятор. Меняю, вызываю ротного для проверки связи. Отвечает Юрка. Говорит, что слышит нормально, и чтобы я возвращался, через десять минут выдвигаемся. Передаю приказ Жэке и иду к себе.
Перед улицей оборачиваюсь, смотрю на Жэку, взводного, Барабана. Барабан машет рукой, криво улыбается. Машу в ответ. Поправляю разгрузку, пригибаюсь и сходу бегу на ту сторону.
Со стороны чехов раздается одинокая очередь, потом еще одна. Им отвечают наши, завязывается перестрелка. Потом в дело вступает минометка.
День начался.
Москва, 2001
Мы сидим в подвале дирекции, греемся около костра и потрошим свои сухпайки.
Немного страшно, мы нервничаем, ощущаем себя подвешенными в невесомости, временными. Здесь все временное - и тепло от костра, и завтрак, и тишина, и рассвет, и наши жизни. Через час-два мы пойдем вперед, и это будет долго, холодно и очень устало. Но все равно это будет лучше, чем неопределенность, в которой мы сейчас находимся. Когда начнется, все станет ясно, страх пропадет, будет лишь сильное нервное напряжение.
Впрочем, оно и сейчас велико. Так велико, что мозг не выдерживает, впадает в сонную апатию. Очень хочется спать, скорей бы уж начиналось, что ли...
Градуленко А.А. с сайта morpeh.com
Просыпаюсь от давящего на уши гула. Воздух трясется, как желе в тарелке, земля дрожит, дрожат стены, пол, потлок - все. Пацаны стоят, прижавшись к стенам, выглядывают в окна. Спросонья не понимаю, в чем дело, вскакиваю, хватаю автомат: "Что, чехи? Обстрел?" Кто-то из парней оборачивается, что-то говорит. Говорит громко, я вижу, как напрягается его горло, выталкивая слова, но сплошной рев ватой сковывает звуки, и я ничего не слышу, лишь читаю по губам: "началось".
Началось... Сразу становится страшно. Оставаться в сумеречном подвале больше не могу, надо что-то делать, куда-то идти, лишь бы не сидеть на месте.
Выхожу на крыльцо. Здесь рев еще громче, так громко, что больно ушам, невозможно слушать. Пехота жмется к стенам, прячется за БТРы. У всех на головах каски. Люди привстают на мысках, вытягиваются, смотрят за угол, туда, где Грозный, где разрывы. Становится интересно, тоже хочу пойти посмотреть, что происходит - чего все прячутся-то, чего каски напялили?
Успеваю сделать с десяток шагов, как вдруг прямо под ноги шлепается здоровенный, с кулак величиной, осколок. Вслед за ним по всему двору россыпью, как пшено, сыплется легкая мелочевка.
Прикрываю голову руками и бегу обратно в здание дирекции.
Около пролома тоже толпа, половина внутри, половина снаружи. Слышны возгласы: "Во-во, смотри, долбят! Блин, точно как. Откуда у них зэушки? Во, смотри, опять!"
Знакомый взводный орет сквозь грохот, что чехи лупят из зенитных установок по "сушкам", бомбящим город.
И впрямь, около маленького самолетика, кувыркающегося в прозрачном небе, разбухают кучерявые облачка разрывов, сначала чуть выше и правее, потом все ближе, ближе. Самолет срывается в пике, уходит из-под обстрела, опять возвращается, отрабатывает по району и улетает окончательно.
Все резко приседаем. Коротко шелестит крупный калибр, взрыв, и с неба снова падает металл, стучит по броне, по стенам, по каскам.
Вокруг мат: "вот артиллерия, полудурки, стрелять не умеют ни хрена, опять недолет"!
Рядом со мной оказывается Одегов, гранатометчик. Ему весело, протягивает на ладони тяжелый осколок величиной с большой палец:
- Во, смотри, в спину зарядило!
- Ранило? - спрашиваю.
- Нет, в бронике застрял, - Одегов поворачивается спиной; в бронежилете, точно напротив седьмого позвонка, дырка. Говорю, что он должен мне литр – вчера, когда он вытаскивал из броника металлические пластины, я посоветовал оставить кевларовый экран - все равно ничего не весит, а от осколка на излете защитит. Так и вышло. Спас экран ему позвоночник.
Над головами шелестит очередной залп.
Поднимаюсь на второй этаж. Юрка, ординарец командира восьмой роты, сидит в кресле-качалке перед окном, и, как в телевизор, смотрит на обстрел. Рядом стоит второе кресло, пустое. Я минут десять жду. Ничего не происходит, снайпера не стреляют, Юрка все также живой сидит перед окном, курит.
Подхожу, сажусь в кресло, прикуриваю. Сидим, покачиваемся, смотрим. Как в кино, только попкорна не хватает.
В городе творится что-то невообразимое. Видны лишь дорога и первая линия домов частного сектора. Дальше - разрывы, грохот, ад. Все застлано дымом. Снаряды ложатся метрах в ста от наших позиций, осколки веером летят к нам.
В воздухе крутятся балки потолочных перекрытий, крыши, стены, доски.
Обстрел настолько силен, что различить отдельные разрывы невозможно, все слилось в сплошную какофонию.
С одной стороны это, конечно, хорошо - пускай артиллерия раздолбит там все к чертовой матери, а мы войдем в город посвистывая, налегке, с сигареткой в зубах, лениво попинывая бородатые трупы. Но с другой стороны - если там не останется ни одной целой крыши, то где мы будем сегодня спать?
Из штаба зовут Юрку, потом меня.
Командир восьмой роты говорит взять рацию и идти с ним радистом. Смотрю на начштаба – я его персональный радист и должен быть всегда под рукой. Тот кивает – иди, без тебя разберемся.
В этот момент зампотех, сидящий около заложенного кирпичом окна, оборачивается и говорит, что пошел «пятьсот шестой».
Пятьсот шестой полк идет первым эшелоном, мы - вторым. За нами - вэвэшники, проводят окончательную зачистку.
Ожидаю увидеть что-то эпохальное, тысячи солдат, бегущих с яростными лицами "За Сталина! За Родину!", но на деле все просто, буднично.
На насыпи одинокой цепочкой лежит батальон. Людей немного, не больше ста человек, ожидают переноса огня вглубь города, чтобы подняться и пойти туда, за разрывами. Огонь переносят, солдаты поднимаются. Как при замедленной съемке бегут через насыпь, и один за одним исчезают на той стороне. Бегут тяжело, приземисто, каждый тащит на себе по два пуда груза - патроны, гранаты, АГСы, станины, ленты, пулеметы, "мухи", "шмели". "Ура" никто не кричит, бегут обыденно, устало, молча отрывая тело от земли и бросая его в летящий металл, уже зная, что не все будут живы, и все же поднимаясь в атаку.
Зампотех опять показывает пальцем за окно и смеется. Ему смешно, как парнишка, нагруженный железом, неуклюже карабкается по насыпи, сгорбленный АГСом. Спрятанный за кирпичной стеной зампотех от души хохочет. Во мне вспыхивает ярость: "Сука, это же твои солдаты! Они же на смерть идут, а ты тут ржешь над ними!"
Смотрю на маленькие беззащитные фигурки и мне вдруг становится страшно до дрожи в коленях. Страшно за них, за человеческую жизнь вообще.
То, как пехотные шеренги поднимаются в атаку, одно из самых жутких зрелищ на войне.
До побеления сжимаю кулаки и твержу как заведенный: "Парни, вы только не умирайте! Вы, блин, только умереть не вздумайте, парни!"
Через несколько минут - первый "двухсотый". Его, завернутого в плащ-палатку, вывозит наша мотолыга. Еще через двадцать минут около неё собирается с десяток раненных.
Свежие бинты не вяжутся с черными осунувшимися лицами, безумными глазами.
Раненные нервно курят, поддерживая друг друга садятся в мотолыгу. Она разворачивается, уходит в госпиталь. Убитый трясется на броне, его ступни колышутся в такт движениям машины.
Еще через двадцать минут "пятьсот шестой" возвращается. Артиллерия не сделала своего дела, встречный огонь за насыпью слишком силен и пехота не может взять дома. Их командир отводит роты назад. Маленькие фигурки снова перебегают дорогу, снова залегают вдоль насыпи.
Снова начинает работать артиллерия.
Мы снова ждем.
Двенадцать. Обстрел во второй раз переносится вглубь, во второй раз пехота поднимается в атаку. Теперь вроде успешно.
Бегу в восьмую роту, которая кучкуется взводами около забора, покуривает в ожидании. Нахожу ротного. Тот повторяет командирам взводов задачу. Те понятно кивают. Все уставшие.
Приказ по рации – выдвигаемся.
Идем со вторым взводом. Нас семеро - ротный, Юрка, я, пулеметчик Михалыч, Аркаша-снайпер, Денис и Пашка. Собираемся у пролома в заборе.
Пошли!
Метров сто до моста пробегаем без проблем - мертвая зона, нас не видно. Около опоры, на насыпи, - снайперское гнездо, ямка, выложенная мешками с песком. Место идеальное - сам в тени, обзор лучше некуда. Михалыч дает туда очередь, сплевывает:
- Вот он, сука, где сидел. Житья от него не было, достал, гад! Цинков пять в него выпустил, да все никак выковырять не мог. Жаль ушел, сволочь бородатая.
Сразу за мостом - длинная прямая улица. Там, метрах в четырехстах, пятьсот шестой и "чехи". Трассера летят вдоль домов, тыкаются в заборы, стайками залетают под мост, пошуркивают, бьют в опоры, осыпая штукатуркой.
- Вперед, вперед, пошли! – это взводный.
Небольшой арык, сразу за ним первая линия домов частного сектора. Занять её - наша задача на сегодня.
Ротный запрашивает ситуацию во взводах. Самое паскудное место слева, где первый взвод. Там огромный пустырь, в глубине которого школа. Справа, где третий взвод, самое удачное место - за спиной насыпь, справа насыпь, дальше - седьмая рота.
Лихач, командир первого взвода, отвечает, что у него хреново - до школы метров триста, в школе чехи. Он сидит в канаве вдоль дороги, вылезти не может, бьют на любое шевеление.
Третий взвод отвечает, что у него все тихо, дома пусты, можно хоть сейчас заходить.
"Пионер", взвод разведки, не отвечает.
Вызываю его персонально. Пионер отвечает в том смысле, что мы достали его уже, что он понятия не имеет, где находится, но, судя по всему, где-то недалеко от Минутки, чехов тут толпы, они бродят группами, но все мимо, «пятьсот шестой» остался далеко за спиной, а он сам идет дальше. Ротный ни слова ни говоря достает карту. Ох, ёб! До Минутки полгорода еще, как туда попал Пионер, совершенно непонятно. Ротный материт его и приказывает возвращаться.
Тем временем высылаем разведку - Михалыча и Юрку. Минут через десять разведка возвращается - у нас тоже все тихо.
По тонкой доске, прогибающейся под шагами, переходим арык.
За ним заборы. Взвод тянется цепочкой к ближайшей дыре. Первым идет Малаханов, долговязый зачуханный тормозок, вечно теряющий свой автомат и потому постоянно пропадающий в особом отделе, где ему шьют дело о продаже оружия.
Малаханов подходит к дыре, сходу отбрасывает ногой лист шифера и подрывается на растяжке. Взрыв, дым. Малаханов стоит, вытирая забрызганное грязью лицо, недоуменно хлопает глазами. Куда ранило? Не знает. Осматриваем его с ног до головы. Ни одной дырочки, ни одной царапинки. Осматриваем еще раз - нет, точно, цел. Видимо Бог и вправду хранит детей и дураков. В том, что Малаханов дурак, никто не сомневается - так бездумно пихать ногой всякую ерунду может только полный кретин.
По-моему, он так и не понял, что произошло.
Материм его, он кивает, поворачивается, пролезает в дыру и подрывается на второй растяжке. Дым вытекает из пролома. Черт! Ну бывает же такое! Обидно…
Когда дым рассеивается, у нас отваливаются челюсти - Малаханов стоит все в той же позе, протирает лицо, глаза его по-прежнему недоуменно хлопают. На правой ладони, в мясистой части большого пальца, рваная рана - осколок прошел по касательной, несильно разорвал мясо и... И все. Больше ни одной царапины.
Первым из ступора выходит взводный. Он высыпает на Малаханова ворох матюгов, отбирает у него автомат и посылает к черту, в тыл, в санчасть, в госпиталь, в особый отдел, куда угодно, только чтобы этого полудурка здесь и духу не было! Не желает он его матери похоронку писать.
Перевязываем, уходит.
Аккуратно пролазим во двор.
Растяжек больше нет, все снял собой Малаханов.
Во дворе яблоневый сад, сарай и дом. Странно, шесть часов тут такое молотилово стояло, а дом совершенно целый, даже стекла в некоторых окнах остались. Да, сегодня будем спать как люди - в тепле и на кроватях.
Ротный говорит, что КП будет здесь. Нам же приказывает прочесать остальные дома - так, для порядка, ясно, что они тоже пусты.
Только отходим на несколько шагов, как по дворам со сволочным таким посвистом начинают шлепаться мины.
Рассыпаемся по канавкам. Я вызываю комбата, говорю, что нас накрывает минометка, пускай прекратят огонь. Комбат отвечает, что наша минометка вроде как и не стреляет. Ору ему, что стреляет, причем хреново - мины нам на головы падают. Комбат посылает меня на хрен, говорит, что наша минометка не стреляет, а то, что у нас там падает - это чехи.
Тьфу ты черт, и правда чехи. Становится неловко за свое паникерство.
Чехи нас не видят, бьют наугад - мины шлепаются с большим разлетом.
Расползаемся по дворам. Мне достается коттедж через улицу. Идти не хочется. Пригнувшись, в один прием перебегаю улицу, влетаю в огороженный высоким каменным забором двор.
Двор большой, богатый. Слева вход в подвал, справа еще одна стена, разделяющая двор пополам. За стеной кто-то есть - слышу, как шурует во дворе, переставляет какое-то стекло. Достаю из кармана гранату, разгибаю усики, приготовившись кинуть её за стену. Кто? Свои. Кто-то из взвода Лихача варенье мародерничает.
Надо бы и мне проверить подвал, поживиться витаминами.
Там масса всевозможных склянок. Варенье дынное, виноградное, ореховое, арбузное, алычовое и черт его знает какое еще. Кроме того, трехлитровая банка меда и четыре десятилитровых баллона с соленьями.
Жрачка.
Только выхожу из подвала, как над головой знакомый короткий свист. Мина! Лечу лицом в землю, хотя понимаю, что ничего уже не успеть, что меня убило, я уже мертвый. Быстро упасть не так-то просто, от страха тело становится пустым и легким, и опускается медленно, как осенний лист. Мина ударяется о землю раньше меня ("Вот оно! Не успел! Сейчас осколки по ногам, в живот!"), коротко резко разрывается, по ушам бьет взрывной волной и... И ничего. Ни осколков, ни сыплющейся земли, ни дыма. Хотя взорвалось во дворе, это точно. Ага, вот в чем дело - упала в двух-трех метрах от меня, но - за разделяющей двор стеной.
Повезло.
Выхожу на улицу, иду в другую половину двора к тому парню – проверить, как он там. Его уже выводят. Свитер на лопатке разорван, сквозь бинты полосой от плеча просачивается кровь. Лицо бледное, слабое, видно, что ему плохо – ранило серьезно.
Вызываю мотолыгу эвакуировать трехсотого.
Смотрю, как его сажают в машину, и вдруг ловлю себя на мысли, что зря она не взорвалась в моей половине двора - так бы в госпиталь к медсестрам и чистым простыням поехал бы я. Впрочем, мысль эта мимолетная, секундная, сразу же проходит.
Дома уже все в сборе. Работа кипит: парни выкладывают кирпичом бойницы, завешивают плащ-палатками окна, разжигают печку, тащат на стол мародерку.
Когда все дела сделаны, садимся ужинать. Помидорчики-огурчики, мед, различные варенья, хлеб, тушенка, гречка, масло, чай. От вида этого богатсва сводит желудок - последний раз ели утром, с тех пор во рту не было и росинки, а время уже к вечеру, смеркается. Усиленно наваливаемся на жрачку, только ложки мелькают.
В самый разгар ужина в комнату заходит Лихач. Останавливается в дверях, глаза какие-то чумные. Говорит хрипло: "меня ранило". Хотим перевязать, но он говорит, что не надо, перевязали уже. Ранило его еще во взводе, в ногу осколком, но в госпиталь не пойдет - взвод оставить не на кого.
Ротный говорит ему сходить в санчасть, записать ранение. Лихач отвечает, что как раз оттуда, еще с минуту стоит молча, потом докладывает, что у него все в порядке, поворачивается и уходит. Странный какой-то, контузило в добавок что ли? Хотя, если в ляжку железом зарядит, еще и не таким странным станешь.
Когда он уходит, опять наваливаемся на еду с прежней скоростью. Вшестером под чай съедаем три литра меда.
На улице совсем темно. Распределяем фишки на ночь. Мне выпадает стоять с Юркой, с часу до четырех. Самое неудобное время - сон надвое ломать.
…Михалыч только-только касается плеча, как я просыпаюсь. Без десяти час. Бужу Юрку.
Фишка в сенях, или как там у них по-чеченски называется. Окна наглухо заложены кирпичом, лишь в двух оставлены небольшие бойницы. В них пулеметы, перед каждым - хорошее кресло с прикроватным столиком из карельской березы, на столиках коробки с лентами. Молодцы ребята, здорово все оборудовали, на такой фишке можно и по шесть часов сидеть.
Садимся в кресла, ноги кидаем на подоконники, одну руку на приклад пулемета, в другой сигарета - курим. Прямо как фрицы в кино про войну. Только губной гармошки не хватает. Прикалываемся по этому поводу: "я, я, натюрлих".
Наигравшись, тушим сигареты, осматриваемся уже по-настоящему. Снаружи все гораздо хуже. Обзор метров тридцать, мы заперты во дворе - слева забор, справа сады, прямо соседний дом. В общем, подходи в полный рост, обзора никакого. Лишь в открытую калитку виден кусок улицы.
По уму, фишку надо было выставлять в доме перед нами. Если один пулемет оставить здесь, а второй перенести туда, ни одна сволочь не проскочит. Говорю об этом Юрке. Юрка глядит на дом, на те метры, что отделяют его от нас, на пулеметы, примеривается, и неожиданно заявляет, что фишка выбрана просто отлично. Я с недоумением смотрю на него. В его лице отчетливо читается боязнь, видно, что он не хочет пробираться ночью в тот дом, полтора часа сидеть там одному отрезанным от всего взвода, а потом ползти назад. К тому же, если начнется заварушка, вернуться он уже не сможет - тридцать метров под огнем это очень много, придется отстреливаться в одиночку, вызывая весь огонь на себя.
Юрка понимает, что я почувствовал его боязнь, переводит разговор на то, что там придется сидеть на голом полу в холоде, а здесь такие мягкие удобные кресла, карельская береза, обзор более-менее сносный, да и ребята рядом, в общем, соваться незачем.
Ну и черт с тобой. Значит, остаемся на этой неумной, но комфортабельной фишке. Один я туда тоже не полезу.
Со стороны чехов прилетает строчка трассеров. Беру ночник и выхожу на улицу. В ночнике все непривычно зеленое, но видно достаточно отчетливо. Вот дом на той стороне, ветки яблонь шевелятся от ветра, и кажется, что в окне кто-то есть. Вот наш БТР с третьего взвода. Горячий мотор нагрел корпус, и его видно до клепок на броне. Водила крутится около машины. До него метров сто, но при такой видимости я смог бы попасть ему в ухо. От этой мысли становится неуютно, возращаюсь в сени.
Оставшееся время сидим с Юркой молча, слушаем темноту, "палим фишку".
Без десяти четыре бужу Дениса с Пашкой. Они приходят заспанные, не открывая глаз плюхаются в кресла. По-моему, заснут, как только мы закроем за собой дверь. Глядя на их коротко стриженные затылки, вспоминаю, как дней пять назад вот так же двое из соседней роты уснули на фишке. Был день, опасаться надо было только снайперов, и они, укрытые землей, расслабились, заснули, прислонившись к стенке окопа. Отяжелевшие головы склонились на грудь, затылки подставлены солнцу... Двое чехов вышли из развалин, спокойно, в полный рост, подошли, выстрелили обоим в затылок, забрали автоматы и цинки с патронами и так же спокойно ушли.
Смотрю на Дениса с Пашкой и думаю, что надо бы их растолкать, потрепаться с ними минут десять, пускай проснутся. Но передумываю - время сна слишком драгоценно, чтобы тратить его на болтовню. Да черт с ними, в конце-то концов! Все равно в случае чего первыми зарежут, может, хоть крикнуть успеют…
Промозглое туманное утро встречает тишиной. Сад, яблони, туман… У меня на даче бывает точно также, если в октябре проснуться пораньше, когда природа еще не отошла от ночного холода и лужи покрыты хрустящим льдом. Тогда тоже можно застать такую вот стылую тишину, и пахнет похоже, прелыми листьями, утром и осенью.
Пользуясь случайной передышкой, решаем помыться. Выносим тазики, кипятим воду. Долго фыркаем по очереди - двое моются, двое кипятят, двое стоят рядом с автоматами. Моемся быстро, времени восьмой час уже.
Позавтракать не успеваем, приходит приказ приготовиться к выдвижению. Ротный говорит вызвать командиров взводов к нам на КП. Вызываю Лихача и Пионера. С третьим взводом связи нет. Ротный посылает узнать, в чем дело.
КП третьего взвода находится в особняке через две улицы. Сую в "разгрузку" пяток гранат, шесть магазинов, пачек десять патронов и запасной аккумулятор, на случай если у них рация села. Попрыгав, подтягиваю ремень, подергиваю плечами. Ничего, удобно. Не звенит.
До первой улицы иду садами, автомат наготове - мало ли какая бородатая дрянь засела в подвалах и караулит одинокого несчастного радиста.
Перелезаю поленницу за сараем и спрыгиваю в соседний двор. Под навесом стоит "девятка". Подхожу к машине. Свеженькая она только снаружи, внутри полный раздрай, ни завести, ни поживиться чем-нибудь. Но дом хороший, не разграбленный вроде, надо будет на обратном пути провести зачистку на предмет одеял, носков, перчаток и прочей теплой мелочи, скрашивающей суровый солдатский быт.
Осторожно выглядываю из ворот. Одним глазом смотрю на улицу, другим ухом слушаю в глубине двора. И там и там тихо. Хочу перебежать, но после сегодняшнего утреннего мира и тазиков не могу заставить себя выйти на открытое пространство. Сделать это оказывается намного труднее, чем вчера, когда мы весь день провели под осколками. За это утро без войны я успел отвыкнуть от постоянной готовности к смерти, расслабиться, и снова нырять в неё с головой уже не хочется.
Наконец решаюсь.
Набираю полные легкие воздуха, и, резко выдыхнув,как сайгак мчусь на ту сторону.
Время и пространство за воротами меняют свои значения. Улица, оказывается, очень большая, просто огромная, как континент, и на её хорошо просматриваемой гладкой поверхности, где нет ни одной кочки, я медленно ползу от одной стены до другой, как улитка по стеклу. В оптику с большого расстояния, наверное, это так и выглядит - маленький медленный слизняк, пытающийся уйти от выстрела посередине огромной улицы.
Влетаю в ворота на той стороне. За спиной тихо, никто не стреляет.
Прозевали.
От испуга поднимается настроение, насвистываю Шаинского: "Идет солдат по городу, по незнакомой улице…" Становится совсем весело, начинаю тихо смеяться сам с собою. Со стороны сейчас выгляжу, наверное, как полный псих. Заливаюсь гоготом уже в полный рост. Вот дурак, а!
Вторую улицу перебегаю спокойнее - со страхом мы сегодня уже поздоровались, день вошел в свою обычную колею и волноваться не из-за чего.
Особняк третьего взвода виден издалека - трехэтажный кирпичный дом. Весь взвод во дворе. Замечаю знакомых - Жэку, Барабана, еще парней. Радуюсь, что с ними все в порядке, давненько не виделись.
Когда подхожу ближе, вижу, что лица у пацанов хмурые, озлобленные, все взвинчены.
Что-то произошло. Что-то паскудное.
Жэка сидит на перевернутом ведре, ест из банки вишневое варенье. Не говоря ни слова, протягивает ложку. Молча треплем варенье. Когда банка пустеет, Жэка облизывает ложку, закуривает и говорит: "Яковлева нашли".
Яковлев пропал пару дней назад. Ушел на мародерку и не вернулся. Его никто не искал, посчитали, что он чухнул домой, как и все самоходы до него. Списали на боевые и замяли это дело.
Обнаружили Яковлева ОМОНовцы, зачищавшие сегодня ночью первую линию. Нашли в подвале. Яковлев лежал на тюфяке, разутый, раздетый по пояс. Чехи вспороли ему живот от бока до бока, потом, как из консервной банки, достали из живого еще Яковлева кишечник, намотали ему на шею и задушили своими же кишками. Обмакнув палец в крови, коряво вывели на стене "Аллах акбар". На ноги надели белые носки.
Я сплевываю, матерю чехов, комбата, войну, Грозный. Жэка протягивает сигарету. Курим.
Спрашиваю, почему не отвечают на вызовы. Жэка говорит, что сел аккумулятор. Меняю, вызываю ротного для проверки связи. Отвечает Юрка. Говорит, что слышит нормально, и чтобы я возвращался, через десять минут выдвигаемся. Передаю приказ Жэке и иду к себе.
Перед улицей оборачиваюсь, смотрю на Жэку, взводного, Барабана. Барабан машет рукой, криво улыбается. Машу в ответ. Поправляю разгрузку, пригибаюсь и сходу бегу на ту сторону.
Со стороны чехов раздается одинокая очередь, потом еще одна. Им отвечают наши, завязывается перестрелка. Потом в дело вступает минометка.
День начался.
Москва, 2001
