Второе взятие Берлина
Mar. 11th, 2010 01:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
starshinazapasaВасилий Гайст. Русский немец двадцати лет. Шестнадцать из них живет в Берлине. Занимается журналистикой и пишет книги. Например «Победители в стране побежденных», о советских ветеранах Великой Отечественной, эмигрировавших в Германию.
Собственно, это не совсем книга. Это примерно то же, что делает Светлана Алексиевич – собранные воедино куски интервью с комментариями автора.
Это последние свидетельства еще одной страницы нашей истории – эмиграции ветеранов в страну, с которой они воевали и которую ненавидели. Не спешите судить. Они поехали туда не от хорошей жизни – судьба заставила. Всем пришлось переступать через себя. Это не измена Родине, это измена Родины по отношению к ним.
Как бы там ни было – они есть. Наши ветераны в Германии. Беженцы.
В этом году Василий Гайст послал свою книгу на премию «Дебют» и выиграл её. В номинации «За мужество в литературе», которая присуждается не столько за литературное качество текста, сколько за поступок.
Читатель спросит – в чем здесь мужество? Наверное в том, что из поколения некст, которое почти ничего уже не знает о той войне, нашелся один, который не просто записал эти последние свидетельства, а пропустил их через себя. Эта книга изменила его. И это чувствуется.
Как интересно иногда закручивается жизнь. Еврей Ефим Гольдберг, который в 45-ом воевал на стороне СССР против Германии, теперь живет в Берлине, а немец Василий Гайст пишет об этом книги и собирается служить в российской армии.
Почитайте. Это интересно.
Они почти не знают своих соседей, плохо говорят на их языке.
Забытые ветераны войны живут сегодня в стране, которую ненавидели, которую победили и которой теперь благодарны. Они не носят своих орденов. Как собственные тени, они живут в стране, из которой писали в 45-ом своим матерям: "Если я погибну, я не хочу быть похороненным здесь…"
И все-таки они здесь, солдаты из прошлого. Со многими из них я имел честь поговорить. «Наше время прошло» - говорят они, улыбаясь устало.
Да, их время прошло. Наступило новое. Вместо рук люди пользуются локтями, а вместо языка – зубами. По испорченным дорогам идут те, кто настроен друг против друга, а не за других.
Иногда я пытаюсь смотреть на мир их глазами. Что они видят? Яркую рекламу, капитал и искушение. Жадность и обман. С потрясением и недоумением они следят за тем, что происходит на их родине. С ужасом видят в новостях убитых детей. Из какого мира они уходят? Что заберут с собой навечно?
ЕВГЕНИЯ САПОЖНИКОВА
Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы оказаться перед её дверью по военному вовремя. Евгения Борисовна здоровается со мной крепким рукопожатием. «Вот что значит женщина, - иронизирует она над собой, - еще ночью лежала и думала, что все, конец, а утром взяла да и накрасилась! Зовите меня просто Женей, как меня все на фронте звали…»
- Русский язык я выучила уже на войне. Тогда про меня даже вышла статья – отважная дочь литовского народа сдала курсы медсестер на отлично, не зная русского языка. До сих пор трудно об этом говорить… Многое так и стоит перед глазами. Вот начнется обстрел – то подруга не поднимется, то друг. Упали двадцать человек, а встали десять. Не хватало людей, медикаментов, оружия. Душа болела, хотелось больше делать, отдать этим мальчишкам больше сил, успокоить их! Невозможно было слышать как раненный кричал, порой даже не от боли – от голода… Настрадались мы, конечно. Однажды стояли совсем близко с немцами, окоп к окопу, и немцы, зная, что у нас нечего есть, поднимали на штыках хлеб и кричали: «Кому?» «Ивану!» «Кому?» «Ивану!»
- Как вы оказались в Германии?
- Когда в Вильнюсе начался путч, я впервые за долгое время увидела танк. Это было ужасно. Мы открыли двери, чтобы те, кто бежал могли спрятаться в нашем подвале. Потом уехали. В Германию. Так получилось. В каждом пожилом немце я поначалу видела… что он стрелял в нас. Но я живу здесь 15 лет и еще ни разу не слышала: "Зачем вы сюда приехали?". Я благодарна этой стране. У меня нет никаких претензий к этому народу, даже к тем, кто стоял по ту линию фронта - у них был такой приказ. Я считаю, что надо прощать. Расскажу тебе один случай для примера. Перебежали к нам два немца. Оба тяжело ранены. Никто не хотел им оказывать помощь. Я немного говорила по-немецки и взялась за ними ухаживать. Один из них умирал - ему нужна была кровь, которой не было в медсанбате. Я помню, что его звали Ганс - красивый парень. Меня вызвал врач: "Женя, твоя группа подходит, а остальные отказываются давать." И я отдала кровь, хотя уже знала, что вся моя семья уничтожена. Я была уверена в нашей победе и думала: "Пусть эти парни тоже останутся живы." Надо прощать… Когда мы увидели тот же страх, тех же детей голодных, стоящих в очередях за хлебом, чувство ненависти и желание отомстить ушло. Мы их кормили на наших кухнях, всех кормили. Но если бы мне тогда кто-то сказал, то я буду жить в Германии, я бы застрелила этого человека, наверное!
После интервью её утомление заметно особенно. Но она не жалуется, наоборот, она счастлива, что смогла поделиться со мной своей историей. А мне горько. Эти люди шли на смерть, уверенные, что после той войны не будет удже никаких войн, насилия, зла. Неужели все было зря?
- Самое страшное, что может случиться при отступлении, это окружение. Однажды на рассвете нас отправили в разведдозор. Нас в отделении было десять человек. На полдороге услышали шум моторов, успели спрятаться за деревьями. По дороге шли немцы. Мы точно знали, что это значит для нашей дивизии и даже не могли с ними связаться, у нас не было рации. Так и лежали и смотрели на танки противника. Один только схватил оружие, но его успели остановить – разведке было запрещено открывать огонь. Да и бессмысленно было что-нибудь предпринимать. Постепенно залпы орудий стали редеть, наши гибли. К вечеру вновь послышались моторы – немцы возвращались с победой. Тащили наше орудие. Но пленных не было – никто не сдался. Я никогда не забуду этого чувства…. мы тоже должны был погибнуть… но остались в живых… сидели в лесу, в то время, когда уничтожали наших товарищей…
Ночью вышли из леса и решились вернуться в полк, то есть, на то место, где был полк. Мы видели поле боя и погибших. В окопах лежали окровавленные тела, людей невозможно было узнать. До сих пор слышу тот выстрел… Он прозвучал как раз в тот момент, когда я склонился над мертвым товарищем. Он не смог этого перенести, все кинулись к нему, но он выстрелил себе в висок – наш самый юный…
- Лев Иосифович, как Вы оказались в Германии?
- После войны ветераны имели право выбирать любой город - очень многие потеряли дома и семьи, их ничего не ждало. Я закончил войну в Латвии, в госпитале, и решил остаться в Риге. В этот же день я получил квартиру. Тогда все было проще. Тогда нас уважали, а сегодня мы - оккупанты для латышей. Если бы не этот новый национализм, я бы не уехал из Риги. В Германию меня перетащил мой сын. Я пятьдесят лет проработал на одном месте, и если бы не он, я бы сюда, конечно, никогда не приехал. Раньше я ходил в "Шпильку", она принадлежала одному еврею из Днепропетровска. Мы беседовали, выпивали грамм по сто. В прошлом году её закрыли… Общение? Откуда ему взяться, этому общению. Я никогда не учил немецкого, и ты скажи, зачем мне это нужно в мои-то годы? Я говорю по-русски, по-латышски и на иврите, этого достаточно.
- У вас есть мечта?
- Мечта? Скорее бы на небо уйти, к моей жене. Никому больше не мешать и себя не мучить. Мне уже все надоело, мой дорогой. Мне уже больше ничего не нужно. А смерть… С ней я уже не раз встречался. Мне на неё плевать. Нет никакой разницы между тем кто ходит в церковь и тем, кто этого не делает - оба в тяжелый момент скажут "О Боже!" Подумай над этим…
После долгого разговора он готовит нам окрошку. Прямо перед его дверью кипит жизнь. Пестрые фигуры колоннами проходят за окном - Карнавал культур в Берлине. "Хватит сидеть, пойдем посмотрим на этих сумасшедших" - говорит он и берется за свою трость.
Между булыжниками перед подъездом его дома вбиты восемь плиток из желтой меди, нельзя не заметить их золотой блеск. На них имена – Блюменталь, Вейберг, Беркович. Каждая из этих плиток говорит о еврейской семье, вывезенной из этого дома нацистами. Последняя строчка каждой плитки: «Пропал без вести».
ЕФИМ АБРАМОВИЧ ГОЛЬДБЕРГ
Родился в Кировограде, но называет себя одесситом. Живет в районе Кройцберг, прямо над лавочкой турка, торговца овощами. В коридоре его квартиры висит календарь "Плейбой". Сухими губами он с удовольствием делает затяжку: "Что же ты хочешь услышать, сынок?"
- Всю войну я провел в Ленинграде. С 42-го по 44-ый. И блокаду и освобождение. Командовал батарей сорокопяток. Мы всегда были на самой передовой. Обстреливали пулеметные гнезда, пехоту поддерживали при штурме, танки, конечно. Танки – это самое сложное. Его нужно было подпустить как можно ближе к себе, чтобы с первого раза попасть. Пока ты не выстрелил, он тебя не видит. Но при первом же выстреле ты себя выдаешь. С этого момента либо ты, либо он. Частенько приходилось бывать в городе. Полумертвые шатающиеся фигуры. Люди падали без сил, садились и больше не вставали. Нам, артиллеристам, полегче было, мы своих лошадей ели.
- Как вы оказались в Германии.
- Знаешь, я помню один случай, который хорошо отражает обстановку того времени. Это было уже после война, в пятидесятых. Я навещал свою мать, она попросила меня сходить в магазин, отоварить талоны. Я пошел. От дверей магазина тянулась длиннющая очередь. А встал в самый конец. Как только женщины, стоящие в очереди, это увидели, они взяли меня за руку и провели через всю очередь прямо к кассе, и никто на это не возразил ни слова! Они не могли оставить офицера стоять в конце очереди. А сегодня… Сюда меня привезла моя дочь. Сначала думал, что еду просто в гости, когда летел, был еще директором фирмы. А вернулся только затем, чтобы уволиться…
В 2000-м День Победы встретил в Берлине. Подхожу к памятнику в Тиргартене и вдруг вижу своего однополчанина, Аркашку! Мы с ним вместе в Ленинграде в грязи ползали. Он, оказывается, тоже живет в Берлине. Этого не описать… Ну дальше - объятия, поцелуи. По телевизору показали. У меня есть на видео, можем посмотреть…
Он долго роется на полках, но кассету не находит, находит фотографии. Постоянно дымит сигаретой.
- Из-за курения мне недавно пришлось перенести операцию. Заменили вену на ноге. А я все равно не брошу, я этим наслаждаюсь. Что еще у меня останется, если запретить курить? Слушай, раз уж мы заговорили о наслаждении - может, чашечку кофе?
Пока он готовит кофе, я осматриваюсь. Тренажер, гантели. Кровати не видно.
- Где вы спите?
- Там, в шкафу.
- Стоя, конечно.
- Слушай, парень, за кого ты меня принимаешь?
Он подходит шкафу и раскладывает его. Оказывается, это кровать. Ефим Гольдберг. Он похож на ворона. По русским преданиям, эти птицы живут до трехсот лет.
АБРАМ КРАСНЯНСКИЙ
Родился 21-го января 1904-го года в Российской Империи, в маленьком городке Гросулово, что сегодня находится на Украине. К началу войны ему было уже 37 и на фронт он отправился добровольцем. Но помимо военных дорого он прошел еще и другогй путь – от Российской империи до сегодняшней, «демократической» России. И когда ему было девяносто шесть, он впервые выехал за границу.
- Я помню тяжелые времена. Голод… Тогда в нашем селе умерло трое детей. Помню революцию. Отец тогда приходил домой и говорил: "Не надейтесь, что будет лучше, будет только хуже" Много арестовывали - очень много. Я еще удивлялся, как страна это выдержит? Первая мировая, революция, голод, вторая мировая, Сталин… Не осталось мужиков.
Для верующего еврея вся жизнь – богослужение. Праздники сопровождают его с детства и всю оставшуюся жизнь. Праздновали все: Шаббат, Хануку, Пурин и все остальные еврейские праздники с их ритуалами и обычаями. Но все делелаось скрытно и праздновали мы только в кругу нашей семьи. Тогда все делалось в тайне. Люди потеряли доверие друг к другу. Иногда даже доходило до того, что подозревали своих близких. У них было два лица – одно на службе а другое в собственных стенах. На работе ни слова нельзя было проронить насчет Сталина. А дома – молились тайком. И не только мы, евреи молились, русские тоже. За это время троих моих коллег арестовали, только я остался в живых.
Когда началась война, я был уже женат, а моя жена беременна. Её эвакуировали в Ташкент, где и родилась наша дочь, но я в это время был уже на фронте. Во время войны я свою дочь ни разу не видел. Когда вернулся домой, в комнате сидела маленькая девочка, которая уже умела ходить и разговаривать. Я с ней познакомился и вместе мы осознали, что я – её папа. Она привела меня к маме и говорит: «Вот тебе папа». Мы не виделись четыре года…Сейчас моя заветная мечта – дожить до праправнуков. Старшей правнучке сейчас семнадцать лет, еще два-три годика и потом, потом…
Моя жизненная философия заключается в том, что человек должен делать добро и избегать зла. Это главное. Прожив такую долгую жизнь, я вижу, что она себя оправдала. Здесь, в Берлине, я доволен. Я живу на соцобеспечении, никто меня не обижает, никто не пристает. Моя дочь может пешком возвращаться от театра домой и я этим доволен. Да, я доволен тем, что моя семья может наслаждаться жизнью в Германии. То что происходит в России меня волнует меньше, чем то, что происходит здесь. Эта страна меня кормит и содержит. Я хочу чтобы Германия была в порядке.
Он говорит быстро и технично. Его движения так резки, что получились размытыми даже на фотографиях. «Когда мы увидимся вновь?» - спрашивает меня человек, который старше, чем некое дерево на старом бульваре…
- «Стой! Ты кто?»
- «Курсант мединститута.»
- «Здесь нет никакого мединститута. Ты куда собрался?»
- «К братьям, может не придется их больше увидеть…»
Отправили в комендатуру, оттуда позвонили братьям, все разъяснилось. Тогда я с ними виделся в последний раз. Младший погиб в сорок третьем во время блокады, а второй – фатально восьмого мая 1945-го, где-то здесь, в Берлине…
Войну я провел в зенитных войсках. При налетах частенько думал о смерти. Это всегда случалось ночью, когда выли сирены. Это такой вой, что кажется – тебя сейчас разорвет на куски. И вот ты ждешь. Батарея готова к бою, ты на своем посту. Тишина… Издалека слышен тихий но быстро нарастающий рокот турбин и скрип, с которым расчет наводит пушку. Прожектора начинают ощупывать небо. Небо красивое… Оно освещено, как в яркую лунную ночь, видны все облака. Еще не появились черные тени самолетов, как по ним начинает бить шквал орудий. Море сверкающих огней придает темному небу жизнь. Смертельную жизнь… Снаряды как светлячки…
Я думаю о том, что Виталий Абрамович спокойно мог бы стать писателем, так ярко и впечатлительно он рассказывает. Картины словно стоят перед глазами.
- Войну я закончил в Вильнюсе, но в мае сорок пятого меня на три дня отправили в Берлин. Тринадцатого или четырнадцатого. Война уже закончилась к тому времени, мы победили. Но фельдшера были нужны как всегда, город был очень крепко разрушен. Здесь, на Потсдамер Платц не осталось ничего, ничего не стояло кроме одного единственного дома. Сегодня в этом доме находится знаменитый ресторан «Хут». Хорошо, что они его оставили. Правильно. На память… Мы же не с немцами воевали, а с фашистами. Гитлер виноват, а не немецкий народ! После войны я видел много немецких пленных, которые у нас в Ростове восстанавливали Дом Советов. Это были обыкновенные люди, как мы с тобой. При том они были хорошо обеспечены. Условия были вполне приличные. Мы студенты были, мы хуже жили, хуже.
Здесь, в Потсдаме, мы жили в «хайме», я лежал там в больнице. Так вот, что интересно, в палате со мной лежал один человек, я забыл его фамилию – он председатель культурного общества Потсдам-Москва. Так вот, он воевал и после войны попал к нам в плен. В Ростов. И также восстанавливал город. Он стал мне рассказывать, где они жили и где работали и я по его рассказу узнал все, до самой улицы. Он очень хорошо отзывался о русских и говорил, что без помощи местного населения в первые месяцы плена не остался бы в живых. Им отдавали последнюю булку хлеба, хотя самим есть нечего было. Протом уже, после войны, его дочь закончила в Калуге филологический факультет пединститута, разговаривает прекрасно на русском и работает совместно с российской фирмой. Вот такое совпадение.
- На войне можно было смеяться, Леонид Леонидович?
- Нужно было! Без этого нельзя. Особенно в экстремальных ситуациях человек нуждается в разрядке, это делает обстановку пусть не легкой, но терпимой. Фронт – это не только война и беготня, фронт – это ужасная скука. Так что своей профессией я обязан именно этой фронтовой скуке. В один «ужасный» день, когда на нашем участке наступила в очередной раз эта смертельная тоска, меня вдруг толкнул пожилой солдат и говорит: «Малой, расскажи что-нибудь». Я сначала не знал, что рассказать этим взрогслым мужикам. Начал с рассказа Зощенко, содержание которого смутно проступало сквозь военный будни. Это было последнее из того, что я читал до армии. Конечно, за это время многое подзабылось и часть рассказа пришлось дродумывать. Концовку вовсе не помнил, и, пока рассказывал, додумал свою. К моему удивлению, вся рота дико хохотала. Так из раза в раз мне приходилось рассказывать истории. Когда запас кончился, я начал придумывать истории сам, без помощи Чехова и Зощенко. В итоге в нашем батальоне меня признали «самым смешным солдатом фронта» и порой даже были случаи, что мне приходилось проводить по нескольку дней на гауптвахте, потому что я сорвал «акустическую маскировку», спровоцировав роту на смех.
- Леонид Леонидович, а у вас было чувство, что вы идете защищать не только свою землю, но и свой народ? Я имею в виду евреев. Вы знали про холокост?
- Да какой из меня еврей! Иврита не знаю, праздники не отмечаю, о фольклоре и религии не имею ни малейшего представления. Все мое существо, все, что делает человека и формирует его личность я получил от России. Там я родился, там рос… Читал Гоголя, Толстого, Достоевского. Знаю множество поговорок и традиций. Так что разрешите мне называть себя хоть не русским, но россиянином.
- Как же тогда вы оказалитсь в Германии?
- Развалился Советский Союз. Меня перестал возить мой шофер, я сам сел за руль - подрабатывать таксистом. Люди стали бороться за выживание - им не нужен был смех. Им нужна была еда. Я понял, что не смогу прокормить семью. И тут дочь неожиданно перебралась в Германию. Я долго думал. Мой коллега тогда сказал мне: "Усач, это твое решение, но знай - пока ты здесь, тебя будут узнавать и помогать где смогут. Ты сядешь в поезд и люди будут тебе улыбаться. Но как только ты проедешь Брест, ты будешь зеро, ноль…" Так оно и случилось. В Белоруссии, узнав меня, один мужчина помог мне перенести вещи, а в Германии я, как и все остальные беженцы, стоял в очереди за вишневым йогуртом и сражался за горячую сосиску. Я часто думал о возвращении и рассматривал свою жизнь в Германии как временную. Думал и о возвращении на сцену. Но… Ты никогда не смотрел телевизор без звука? Это очень полезно. Видно настроение людей в зале. Глядя на лица людей в России мне часто становится страшно - они серые. Я полюбил Берлин. Люблю гулять по тем местам, где раньше приходилось стрелять, а теперь можно посидеть на лавочке. Я же воевал здесь. Расскажу вам сейчас одну историю. Однажды мне, как связисту, приказали узнать, в каком направлении Потсдам. Капитан, командир роты, потерял ориентир и не хотел в этом признаваться. Меня послали разведать близлежащую местность и найти что-то вроде указателя. Я не долго искал и привел капитана к табличке с надписью «Потсда...», конечная часть которой была отбита осколком. Но, к удивлению всех, мы пришли не в Потсдам, а в Берлин. Без единого выстрела. Оказалось, что на указателе было написано не «Потсдам» а «Посдамер Платц», а это чуть ли не самый центр Берлина. Тогда меня за это очень серьезно наказали, получилась весьма неприятная ситуация. Но сегодня, когда я бываю в Потсдаме и любуюсь красивыми прусскими замками, мне хочется верить, что это частично заслуга и того нелепого эпизода 17-летнего солдатика весной 45-го.
С Усачом мне пришлось общаться несколько раз, на интервью он всегда давал не более получаса и прошлось делать несколько заходов. Наши встречи растянулись на два года. При всей его доброте, этот человек был категоричен и упрям. Добиться от него фотосессии никак не удавалось. Уговорить его я смог, лишь когда пообещал машину с шофером, который возил самого Кожедуба. В последствии оказалось, что та фотосессия была последней…
МИРОН СУХОЛУЦКИЙРодом из-под Чернобыля. Свою семью последний раз видел, когда уходил на войну. "Когда я вернулся, то не нашел не то что дома, а и улицы где он стоял. Только черный пепел, а в нем тут и там серые кости. Все село они спали. Я бы наверное, никогда не вернулся бы на это место второй раз, если бы не реактор…"
- Моя мать видела немцев во время Империалистической. У неё сложилось о них хорошее впечатление. Она не захотела эвакуироваться, настояла на том, чтобы остаться. Откуда она могла знать, что все так изменилось… Только четыре семьи спаслись, остальных сожгли. Когда я об этом думал, то приходил в ярость и шел в бой не боясь погибнуть. Это придавало мне силу.
Когда наша дочь уехала в 89-ом в Берлин, мы были потрясены. Думали, что не увидимся с ней больше. Но спустя год она нас уговорила приехать в гости. Когда ехали чувствовали себя очень дурно, было физически плохо. Виза была на семь дней. Но… из них потом сложились недели, потом месяцы, теперь годы... За эти годы мы ни разу не посещали то, что осталось от родины. Вы посмотрите, что на Украине творится, это же настоящий фашизм. То чего не достиг Гитлер - натравить западников на восточников - сделано сейчас. И теперь скажите - где мне лучше жить: на Родине, где в открытую провозглашают "бей москалей и жидов" или в стране, где власти с ответственностью относятся к прошлому и делают все, чтобы оно не повторилось?
Наши соседи знают, что мы из СССР. Догадываются, что я воевал. Они не разговаривают со мной. Зато над нами живут венгры, они каждый раз здороваются по-русски. Я не жду никакого почета от немецкой стороны, наоборот, стараюсь избегать лишних намеков. Я теперь не победитель в этой стране, а беженец. И мне, конечно, обидно, что я, бывший подполковник, вынужден жить за счет этой страны. Хотелось бы бывать здесь только в гостях и пройтись вновь с медалями и орденами по "Унтер ден Линден"…
От мая до мая вереница седых голов с традиционными гвоздиками у памятника Алеше в Трептов-парке становится все короче. На их месте появляются серьезные бесстрастные мужчины в деловых костюмах с венками. Наступило то время, которого я так боялся, когда записывал их голоса на диктофон.
Каждый раз, поздравляя оставшихся с Днем Победы, я боюсь услышать тяжелую новость. Шестидесятилетнгий юбилей победы, возможно, их последний юбилей - до следующего они уже не доживут…
Этот год унес жизни сразу нескольких моих друзей. Как раз в этот юбилейный год они сильно сдали. Хиной не дождался юбилее, под его звонком в подъезде я нашел табличку с чужим именем. Гольдбергу ампутировали правую ногу, "не хотел бросать курить!" Еще один "набранный вами номер не существует" Через две недели после 9 мая ушел мудрый жизнерадостный Леонид Усач, который еще недавно мечтал о возвращении в Москву…
Их голоса остались только на диктофоне.
Василий Гайст
- Василий, скажи, почему ты решил заняться этой темой?
- Мне это стало интересно. В Берлине увидел здания со следами от осколков, война так и осталась в этом городе, её шрамы до сих пор на домах. Мне тогда было лет шестнадцать и меня это сильно зацепило. Бродя по узким улочкам, я стирал в своем воображении машины, людей, автобусы - и вместо шума современного города слышал гул самолетов, видел горящие дома под обстрелом, голые деревья и советские танки. Узнавая о прошлом все больше и больше, я настолько погрузился в него, что начал прогуливать уроки. Мне было интереснее поехать в старые восточные районы Берлина и отыскивать словно специально для меня сохранившиеся следы войны. Начал читать немецкую литературу о войне, потом еще что-то, потом начал увлекаться этим серьезно. В школе ведь войну совсем не изучают. Проходят холокост. Четыре года немецкие школьники проходят холокост, это число - шесть миллионов убитых евреев - знает каждый. С девятого по тринадцатый класс им читают книги про холокост. У многих это вызывает противный эффект - я не хочу об этом читать, меня тогда не было, почему я должен чувствовать себя виноватым? А войну не изучают. Знают Сталинград и то, что война закончилась в Нормандии открытием второго фронта.
- И кто победил?
- Американцы, конечно. Сейчас оттуда идет такой вал, и СМИ и компьютерные игры - уже почти все немцы уверены, что фашизм победили американцы. А про битву под Москвой, например, вообще ничего не знают. В Берлине сейчас живут 30-40 советских ветеранов. Из них только двое этнических русских, но тем не менее. Они хорошо живут, государство оплачивает им субсидии как пострадавшим от войны и как беженцам. Но они не победители, они - беженцы. И они себя не афишируют. Медали носят дома. Собираются в клубе ветеранов, на девятое мая в Российское посольство приглашают. Они в Германию никогда не приехали бы, конечно. Почти всех сюда перетащили дети. У них было тяжелое привыкание к этой стране, это был психологический барьер. Им неуютно жить там
- Ты чувствуешь связь между собой и своими героями? Расскажи немного о себе.
- Живу в Берлине. Работаю журналистом, пишу для "Русского Берлина" и для немецких изданий как специалист по России. Профессии нет, мне сейчас 20 лет и я пока школьник - в этом году только закончил, никуда не поступил. В Германии учатся очень долго, и поступают в ВУЗ по среднему баллу. Два года назад я со своим средним баллом мог учиться на журналиста, политолога. Но сейчас вводят платное обучение и конкурс возрос. А вообще я всегда ориентировался на Россию. Я здесь хочу жить, буду пробовать поступать в МАИ.
- В Германии армия сейчас призывная. Тебе светит?
- Светит. Но я не хочу. Во-первых, это еще раз терять время, хотя там и служат 9 месяцев, но главная причина - я не хочу служить немецкому государству. Я хочу в России жить. Я себя ощущаю русским. Потому что там жизнь другая, там людям только кажется, что они живут, но они не живут. Им кажется, что они счастливы, но они не счастливы - это только видимость. Там все искусственно.
- Тогда тебе придется служить здесь. Ты знаешь что-нибудь про нашу армию?
- Да, знаю. И про дедовщину, и про Чечню, но я все равно хочу служить здесь. Я не представляю, что не пойду в армию. В Германии есть масса возможностей откосить, можно устроиться на альтернативную службу - за это платят очень неплохие деньги - но я буду служить здесь. Мне уже пришла повестка. Да и потом для государственной службы это лучше.
- Ты правда считаешь, что армия лучше для карьеры?
- Да, конечно. Я хочу жить на благо отечества и себе на утешение.
"Новая Газета", 2006
Собственно, это не совсем книга. Это примерно то же, что делает Светлана Алексиевич – собранные воедино куски интервью с комментариями автора.
Это последние свидетельства еще одной страницы нашей истории – эмиграции ветеранов в страну, с которой они воевали и которую ненавидели. Не спешите судить. Они поехали туда не от хорошей жизни – судьба заставила. Всем пришлось переступать через себя. Это не измена Родине, это измена Родины по отношению к ним.
Как бы там ни было – они есть. Наши ветераны в Германии. Беженцы.
В этом году Василий Гайст послал свою книгу на премию «Дебют» и выиграл её. В номинации «За мужество в литературе», которая присуждается не столько за литературное качество текста, сколько за поступок.
Читатель спросит – в чем здесь мужество? Наверное в том, что из поколения некст, которое почти ничего уже не знает о той войне, нашелся один, который не просто записал эти последние свидетельства, а пропустил их через себя. Эта книга изменила его. И это чувствуется.
Как интересно иногда закручивается жизнь. Еврей Ефим Гольдберг, который в 45-ом воевал на стороне СССР против Германии, теперь живет в Берлине, а немец Василий Гайст пишет об этом книги и собирается служить в российской армии.
Почитайте. Это интересно.
Они почти не знают своих соседей, плохо говорят на их языке.
Забытые ветераны войны живут сегодня в стране, которую ненавидели, которую победили и которой теперь благодарны. Они не носят своих орденов. Как собственные тени, они живут в стране, из которой писали в 45-ом своим матерям: "Если я погибну, я не хочу быть похороненным здесь…"
И все-таки они здесь, солдаты из прошлого. Со многими из них я имел честь поговорить. «Наше время прошло» - говорят они, улыбаясь устало.
Да, их время прошло. Наступило новое. Вместо рук люди пользуются локтями, а вместо языка – зубами. По испорченным дорогам идут те, кто настроен друг против друга, а не за других.
Иногда я пытаюсь смотреть на мир их глазами. Что они видят? Яркую рекламу, капитал и искушение. Жадность и обман. С потрясением и недоумением они следят за тем, что происходит на их родине. С ужасом видят в новостях убитых детей. Из какого мира они уходят? Что заберут с собой навечно?
ЕВГЕНИЯ САПОЖНИКОВА
- Русский язык я выучила уже на войне. Тогда про меня даже вышла статья – отважная дочь литовского народа сдала курсы медсестер на отлично, не зная русского языка. До сих пор трудно об этом говорить… Многое так и стоит перед глазами. Вот начнется обстрел – то подруга не поднимется, то друг. Упали двадцать человек, а встали десять. Не хватало людей, медикаментов, оружия. Душа болела, хотелось больше делать, отдать этим мальчишкам больше сил, успокоить их! Невозможно было слышать как раненный кричал, порой даже не от боли – от голода… Настрадались мы, конечно. Однажды стояли совсем близко с немцами, окоп к окопу, и немцы, зная, что у нас нечего есть, поднимали на штыках хлеб и кричали: «Кому?» «Ивану!» «Кому?» «Ивану!»
- Как вы оказались в Германии?
- Когда в Вильнюсе начался путч, я впервые за долгое время увидела танк. Это было ужасно. Мы открыли двери, чтобы те, кто бежал могли спрятаться в нашем подвале. Потом уехали. В Германию. Так получилось. В каждом пожилом немце я поначалу видела… что он стрелял в нас. Но я живу здесь 15 лет и еще ни разу не слышала: "Зачем вы сюда приехали?". Я благодарна этой стране. У меня нет никаких претензий к этому народу, даже к тем, кто стоял по ту линию фронта - у них был такой приказ. Я считаю, что надо прощать. Расскажу тебе один случай для примера. Перебежали к нам два немца. Оба тяжело ранены. Никто не хотел им оказывать помощь. Я немного говорила по-немецки и взялась за ними ухаживать. Один из них умирал - ему нужна была кровь, которой не было в медсанбате. Я помню, что его звали Ганс - красивый парень. Меня вызвал врач: "Женя, твоя группа подходит, а остальные отказываются давать." И я отдала кровь, хотя уже знала, что вся моя семья уничтожена. Я была уверена в нашей победе и думала: "Пусть эти парни тоже останутся живы." Надо прощать… Когда мы увидели тот же страх, тех же детей голодных, стоящих в очередях за хлебом, чувство ненависти и желание отомстить ушло. Мы их кормили на наших кухнях, всех кормили. Но если бы мне тогда кто-то сказал, то я буду жить в Германии, я бы застрелила этого человека, наверное!
После интервью её утомление заметно особенно. Но она не жалуется, наоборот, она счастлива, что смогла поделиться со мной своей историей. А мне горько. Эти люди шли на смерть, уверенные, что после той войны не будет удже никаких войн, насилия, зла. Неужели все было зря?
ЛЕВ ИОСИФОВИЧ ХИНОЙ.
Лето. В пыльной комнате жарко. Он снял рубашку и сидит в своем кресле. Хорошо виден шрам на его груди. "Это от пули, которая срикошетила от моего автомата", - говорит он… - Самое страшное, что может случиться при отступлении, это окружение. Однажды на рассвете нас отправили в разведдозор. Нас в отделении было десять человек. На полдороге услышали шум моторов, успели спрятаться за деревьями. По дороге шли немцы. Мы точно знали, что это значит для нашей дивизии и даже не могли с ними связаться, у нас не было рации. Так и лежали и смотрели на танки противника. Один только схватил оружие, но его успели остановить – разведке было запрещено открывать огонь. Да и бессмысленно было что-нибудь предпринимать. Постепенно залпы орудий стали редеть, наши гибли. К вечеру вновь послышались моторы – немцы возвращались с победой. Тащили наше орудие. Но пленных не было – никто не сдался. Я никогда не забуду этого чувства…. мы тоже должны был погибнуть… но остались в живых… сидели в лесу, в то время, когда уничтожали наших товарищей…
Ночью вышли из леса и решились вернуться в полк, то есть, на то место, где был полк. Мы видели поле боя и погибших. В окопах лежали окровавленные тела, людей невозможно было узнать. До сих пор слышу тот выстрел… Он прозвучал как раз в тот момент, когда я склонился над мертвым товарищем. Он не смог этого перенести, все кинулись к нему, но он выстрелил себе в висок – наш самый юный…
- Лев Иосифович, как Вы оказались в Германии?
- После войны ветераны имели право выбирать любой город - очень многие потеряли дома и семьи, их ничего не ждало. Я закончил войну в Латвии, в госпитале, и решил остаться в Риге. В этот же день я получил квартиру. Тогда все было проще. Тогда нас уважали, а сегодня мы - оккупанты для латышей. Если бы не этот новый национализм, я бы не уехал из Риги. В Германию меня перетащил мой сын. Я пятьдесят лет проработал на одном месте, и если бы не он, я бы сюда, конечно, никогда не приехал. Раньше я ходил в "Шпильку", она принадлежала одному еврею из Днепропетровска. Мы беседовали, выпивали грамм по сто. В прошлом году её закрыли… Общение? Откуда ему взяться, этому общению. Я никогда не учил немецкого, и ты скажи, зачем мне это нужно в мои-то годы? Я говорю по-русски, по-латышски и на иврите, этого достаточно.
- У вас есть мечта?
- Мечта? Скорее бы на небо уйти, к моей жене. Никому больше не мешать и себя не мучить. Мне уже все надоело, мой дорогой. Мне уже больше ничего не нужно. А смерть… С ней я уже не раз встречался. Мне на неё плевать. Нет никакой разницы между тем кто ходит в церковь и тем, кто этого не делает - оба в тяжелый момент скажут "О Боже!" Подумай над этим…
После долгого разговора он готовит нам окрошку. Прямо перед его дверью кипит жизнь. Пестрые фигуры колоннами проходят за окном - Карнавал культур в Берлине. "Хватит сидеть, пойдем посмотрим на этих сумасшедших" - говорит он и берется за свою трость.
Между булыжниками перед подъездом его дома вбиты восемь плиток из желтой меди, нельзя не заметить их золотой блеск. На них имена – Блюменталь, Вейберг, Беркович. Каждая из этих плиток говорит о еврейской семье, вывезенной из этого дома нацистами. Последняя строчка каждой плитки: «Пропал без вести».
ЕФИМ АБРАМОВИЧ ГОЛЬДБЕРГ
- Всю войну я провел в Ленинграде. С 42-го по 44-ый. И блокаду и освобождение. Командовал батарей сорокопяток. Мы всегда были на самой передовой. Обстреливали пулеметные гнезда, пехоту поддерживали при штурме, танки, конечно. Танки – это самое сложное. Его нужно было подпустить как можно ближе к себе, чтобы с первого раза попасть. Пока ты не выстрелил, он тебя не видит. Но при первом же выстреле ты себя выдаешь. С этого момента либо ты, либо он. Частенько приходилось бывать в городе. Полумертвые шатающиеся фигуры. Люди падали без сил, садились и больше не вставали. Нам, артиллеристам, полегче было, мы своих лошадей ели.
- Как вы оказались в Германии.
- Знаешь, я помню один случай, который хорошо отражает обстановку того времени. Это было уже после война, в пятидесятых. Я навещал свою мать, она попросила меня сходить в магазин, отоварить талоны. Я пошел. От дверей магазина тянулась длиннющая очередь. А встал в самый конец. Как только женщины, стоящие в очереди, это увидели, они взяли меня за руку и провели через всю очередь прямо к кассе, и никто на это не возразил ни слова! Они не могли оставить офицера стоять в конце очереди. А сегодня… Сюда меня привезла моя дочь. Сначала думал, что еду просто в гости, когда летел, был еще директором фирмы. А вернулся только затем, чтобы уволиться…
В 2000-м День Победы встретил в Берлине. Подхожу к памятнику в Тиргартене и вдруг вижу своего однополчанина, Аркашку! Мы с ним вместе в Ленинграде в грязи ползали. Он, оказывается, тоже живет в Берлине. Этого не описать… Ну дальше - объятия, поцелуи. По телевизору показали. У меня есть на видео, можем посмотреть…
Он долго роется на полках, но кассету не находит, находит фотографии. Постоянно дымит сигаретой.
- Из-за курения мне недавно пришлось перенести операцию. Заменили вену на ноге. А я все равно не брошу, я этим наслаждаюсь. Что еще у меня останется, если запретить курить? Слушай, раз уж мы заговорили о наслаждении - может, чашечку кофе?
Пока он готовит кофе, я осматриваюсь. Тренажер, гантели. Кровати не видно.
- Где вы спите?
- Там, в шкафу.
- Стоя, конечно.
- Слушай, парень, за кого ты меня принимаешь?
Он подходит шкафу и раскладывает его. Оказывается, это кровать. Ефим Гольдберг. Он похож на ворона. По русским преданиям, эти птицы живут до трехсот лет.
АБРАМ КРАСНЯНСКИЙ
- Я помню тяжелые времена. Голод… Тогда в нашем селе умерло трое детей. Помню революцию. Отец тогда приходил домой и говорил: "Не надейтесь, что будет лучше, будет только хуже" Много арестовывали - очень много. Я еще удивлялся, как страна это выдержит? Первая мировая, революция, голод, вторая мировая, Сталин… Не осталось мужиков.
Для верующего еврея вся жизнь – богослужение. Праздники сопровождают его с детства и всю оставшуюся жизнь. Праздновали все: Шаббат, Хануку, Пурин и все остальные еврейские праздники с их ритуалами и обычаями. Но все делелаось скрытно и праздновали мы только в кругу нашей семьи. Тогда все делалось в тайне. Люди потеряли доверие друг к другу. Иногда даже доходило до того, что подозревали своих близких. У них было два лица – одно на службе а другое в собственных стенах. На работе ни слова нельзя было проронить насчет Сталина. А дома – молились тайком. И не только мы, евреи молились, русские тоже. За это время троих моих коллег арестовали, только я остался в живых.
Когда началась война, я был уже женат, а моя жена беременна. Её эвакуировали в Ташкент, где и родилась наша дочь, но я в это время был уже на фронте. Во время войны я свою дочь ни разу не видел. Когда вернулся домой, в комнате сидела маленькая девочка, которая уже умела ходить и разговаривать. Я с ней познакомился и вместе мы осознали, что я – её папа. Она привела меня к маме и говорит: «Вот тебе папа». Мы не виделись четыре года…Сейчас моя заветная мечта – дожить до праправнуков. Старшей правнучке сейчас семнадцать лет, еще два-три годика и потом, потом…
Моя жизненная философия заключается в том, что человек должен делать добро и избегать зла. Это главное. Прожив такую долгую жизнь, я вижу, что она себя оправдала. Здесь, в Берлине, я доволен. Я живу на соцобеспечении, никто меня не обижает, никто не пристает. Моя дочь может пешком возвращаться от театра домой и я этим доволен. Да, я доволен тем, что моя семья может наслаждаться жизнью в Германии. То что происходит в России меня волнует меньше, чем то, что происходит здесь. Эта страна меня кормит и содержит. Я хочу чтобы Германия была в порядке.
Он говорит быстро и технично. Его движения так резки, что получились размытыми даже на фотографиях. «Когда мы увидимся вновь?» - спрашивает меня человек, который старше, чем некое дерево на старом бульваре…
ВИТАЛИЙ БЕРМАНТ
Родился в 1923 году в семье врача. Пошел по стопам отца и войну встретил фельдшером. Сегодня живет в двух шагах от Потсдамер Платц – новом центре Берлина, построенном из стекла и бетона на фундаменте Берлинской стены.
- В Ленинграде у меня было два двоюродных брата, которые работали на местном нефтяном комбинате – один техником, другой инженером. Я хотел их навестить, я хотел это сделать как можно скорей – ведь началась война и никто не мог сказать, когда мы еще увидим друг друга. Словно сердце подсказало… Я только сел на трамвай, как меня задержали. Патруль – офицер с тремя кубиками на воротнике и два солдата с повязками. - «Стой! Ты кто?»
- «Курсант мединститута.»
- «Здесь нет никакого мединститута. Ты куда собрался?»
- «К братьям, может не придется их больше увидеть…»
Отправили в комендатуру, оттуда позвонили братьям, все разъяснилось. Тогда я с ними виделся в последний раз. Младший погиб в сорок третьем во время блокады, а второй – фатально восьмого мая 1945-го, где-то здесь, в Берлине…
Войну я провел в зенитных войсках. При налетах частенько думал о смерти. Это всегда случалось ночью, когда выли сирены. Это такой вой, что кажется – тебя сейчас разорвет на куски. И вот ты ждешь. Батарея готова к бою, ты на своем посту. Тишина… Издалека слышен тихий но быстро нарастающий рокот турбин и скрип, с которым расчет наводит пушку. Прожектора начинают ощупывать небо. Небо красивое… Оно освещено, как в яркую лунную ночь, видны все облака. Еще не появились черные тени самолетов, как по ним начинает бить шквал орудий. Море сверкающих огней придает темному небу жизнь. Смертельную жизнь… Снаряды как светлячки…
Я думаю о том, что Виталий Абрамович спокойно мог бы стать писателем, так ярко и впечатлительно он рассказывает. Картины словно стоят перед глазами.
- Войну я закончил в Вильнюсе, но в мае сорок пятого меня на три дня отправили в Берлин. Тринадцатого или четырнадцатого. Война уже закончилась к тому времени, мы победили. Но фельдшера были нужны как всегда, город был очень крепко разрушен. Здесь, на Потсдамер Платц не осталось ничего, ничего не стояло кроме одного единственного дома. Сегодня в этом доме находится знаменитый ресторан «Хут». Хорошо, что они его оставили. Правильно. На память… Мы же не с немцами воевали, а с фашистами. Гитлер виноват, а не немецкий народ! После войны я видел много немецких пленных, которые у нас в Ростове восстанавливали Дом Советов. Это были обыкновенные люди, как мы с тобой. При том они были хорошо обеспечены. Условия были вполне приличные. Мы студенты были, мы хуже жили, хуже.
Здесь, в Потсдаме, мы жили в «хайме», я лежал там в больнице. Так вот, что интересно, в палате со мной лежал один человек, я забыл его фамилию – он председатель культурного общества Потсдам-Москва. Так вот, он воевал и после войны попал к нам в плен. В Ростов. И также восстанавливал город. Он стал мне рассказывать, где они жили и где работали и я по его рассказу узнал все, до самой улицы. Он очень хорошо отзывался о русских и говорил, что без помощи местного населения в первые месяцы плена не остался бы в живых. Им отдавали последнюю булку хлеба, хотя самим есть нечего было. Протом уже, после войны, его дочь закончила в Калуге филологический факультет пединститута, разговаривает прекрасно на русском и работает совместно с российской фирмой. Вот такое совпадение.
ЛЕОНИД УСАЧ
Оказавшись дома у заслуженного артиста РСФСР Леонида Усача, я долго стою перед «иконостасом»: афиши, плакаты, фотографии с Никулиным, Винокуром, Петросяном… Мое смущение велико. Я даже не знаю с чего начать - с войны или с жизни на сцене. - На войне можно было смеяться, Леонид Леонидович?
- Нужно было! Без этого нельзя. Особенно в экстремальных ситуациях человек нуждается в разрядке, это делает обстановку пусть не легкой, но терпимой. Фронт – это не только война и беготня, фронт – это ужасная скука. Так что своей профессией я обязан именно этой фронтовой скуке. В один «ужасный» день, когда на нашем участке наступила в очередной раз эта смертельная тоска, меня вдруг толкнул пожилой солдат и говорит: «Малой, расскажи что-нибудь». Я сначала не знал, что рассказать этим взрогслым мужикам. Начал с рассказа Зощенко, содержание которого смутно проступало сквозь военный будни. Это было последнее из того, что я читал до армии. Конечно, за это время многое подзабылось и часть рассказа пришлось дродумывать. Концовку вовсе не помнил, и, пока рассказывал, додумал свою. К моему удивлению, вся рота дико хохотала. Так из раза в раз мне приходилось рассказывать истории. Когда запас кончился, я начал придумывать истории сам, без помощи Чехова и Зощенко. В итоге в нашем батальоне меня признали «самым смешным солдатом фронта» и порой даже были случаи, что мне приходилось проводить по нескольку дней на гауптвахте, потому что я сорвал «акустическую маскировку», спровоцировав роту на смех.
- Леонид Леонидович, а у вас было чувство, что вы идете защищать не только свою землю, но и свой народ? Я имею в виду евреев. Вы знали про холокост?
- Да какой из меня еврей! Иврита не знаю, праздники не отмечаю, о фольклоре и религии не имею ни малейшего представления. Все мое существо, все, что делает человека и формирует его личность я получил от России. Там я родился, там рос… Читал Гоголя, Толстого, Достоевского. Знаю множество поговорок и традиций. Так что разрешите мне называть себя хоть не русским, но россиянином.
- Как же тогда вы оказалитсь в Германии?
- Развалился Советский Союз. Меня перестал возить мой шофер, я сам сел за руль - подрабатывать таксистом. Люди стали бороться за выживание - им не нужен был смех. Им нужна была еда. Я понял, что не смогу прокормить семью. И тут дочь неожиданно перебралась в Германию. Я долго думал. Мой коллега тогда сказал мне: "Усач, это твое решение, но знай - пока ты здесь, тебя будут узнавать и помогать где смогут. Ты сядешь в поезд и люди будут тебе улыбаться. Но как только ты проедешь Брест, ты будешь зеро, ноль…" Так оно и случилось. В Белоруссии, узнав меня, один мужчина помог мне перенести вещи, а в Германии я, как и все остальные беженцы, стоял в очереди за вишневым йогуртом и сражался за горячую сосиску. Я часто думал о возвращении и рассматривал свою жизнь в Германии как временную. Думал и о возвращении на сцену. Но… Ты никогда не смотрел телевизор без звука? Это очень полезно. Видно настроение людей в зале. Глядя на лица людей в России мне часто становится страшно - они серые. Я полюбил Берлин. Люблю гулять по тем местам, где раньше приходилось стрелять, а теперь можно посидеть на лавочке. Я же воевал здесь. Расскажу вам сейчас одну историю. Однажды мне, как связисту, приказали узнать, в каком направлении Потсдам. Капитан, командир роты, потерял ориентир и не хотел в этом признаваться. Меня послали разведать близлежащую местность и найти что-то вроде указателя. Я не долго искал и привел капитана к табличке с надписью «Потсда...», конечная часть которой была отбита осколком. Но, к удивлению всех, мы пришли не в Потсдам, а в Берлин. Без единого выстрела. Оказалось, что на указателе было написано не «Потсдам» а «Посдамер Платц», а это чуть ли не самый центр Берлина. Тогда меня за это очень серьезно наказали, получилась весьма неприятная ситуация. Но сегодня, когда я бываю в Потсдаме и любуюсь красивыми прусскими замками, мне хочется верить, что это частично заслуга и того нелепого эпизода 17-летнего солдатика весной 45-го.
С Усачом мне пришлось общаться несколько раз, на интервью он всегда давал не более получаса и прошлось делать несколько заходов. Наши встречи растянулись на два года. При всей его доброте, этот человек был категоричен и упрям. Добиться от него фотосессии никак не удавалось. Уговорить его я смог, лишь когда пообещал машину с шофером, который возил самого Кожедуба. В последствии оказалось, что та фотосессия была последней…
МИРОН СУХОЛУЦКИЙ
- Моя мать видела немцев во время Империалистической. У неё сложилось о них хорошее впечатление. Она не захотела эвакуироваться, настояла на том, чтобы остаться. Откуда она могла знать, что все так изменилось… Только четыре семьи спаслись, остальных сожгли. Когда я об этом думал, то приходил в ярость и шел в бой не боясь погибнуть. Это придавало мне силу.
Когда наша дочь уехала в 89-ом в Берлин, мы были потрясены. Думали, что не увидимся с ней больше. Но спустя год она нас уговорила приехать в гости. Когда ехали чувствовали себя очень дурно, было физически плохо. Виза была на семь дней. Но… из них потом сложились недели, потом месяцы, теперь годы... За эти годы мы ни разу не посещали то, что осталось от родины. Вы посмотрите, что на Украине творится, это же настоящий фашизм. То чего не достиг Гитлер - натравить западников на восточников - сделано сейчас. И теперь скажите - где мне лучше жить: на Родине, где в открытую провозглашают "бей москалей и жидов" или в стране, где власти с ответственностью относятся к прошлому и делают все, чтобы оно не повторилось?
Наши соседи знают, что мы из СССР. Догадываются, что я воевал. Они не разговаривают со мной. Зато над нами живут венгры, они каждый раз здороваются по-русски. Я не жду никакого почета от немецкой стороны, наоборот, стараюсь избегать лишних намеков. Я теперь не победитель в этой стране, а беженец. И мне, конечно, обидно, что я, бывший подполковник, вынужден жить за счет этой страны. Хотелось бы бывать здесь только в гостях и пройтись вновь с медалями и орденами по "Унтер ден Линден"…
От мая до мая вереница седых голов с традиционными гвоздиками у памятника Алеше в Трептов-парке становится все короче. На их месте появляются серьезные бесстрастные мужчины в деловых костюмах с венками. Наступило то время, которого я так боялся, когда записывал их голоса на диктофон.
Каждый раз, поздравляя оставшихся с Днем Победы, я боюсь услышать тяжелую новость. Шестидесятилетнгий юбилей победы, возможно, их последний юбилей - до следующего они уже не доживут…
Этот год унес жизни сразу нескольких моих друзей. Как раз в этот юбилейный год они сильно сдали. Хиной не дождался юбилее, под его звонком в подъезде я нашел табличку с чужим именем. Гольдбергу ампутировали правую ногу, "не хотел бросать курить!" Еще один "набранный вами номер не существует" Через две недели после 9 мая ушел мудрый жизнерадостный Леонид Усач, который еще недавно мечтал о возвращении в Москву…
Их голоса остались только на диктофоне.
Василий Гайст
- Василий, скажи, почему ты решил заняться этой темой?
- Мне это стало интересно. В Берлине увидел здания со следами от осколков, война так и осталась в этом городе, её шрамы до сих пор на домах. Мне тогда было лет шестнадцать и меня это сильно зацепило. Бродя по узким улочкам, я стирал в своем воображении машины, людей, автобусы - и вместо шума современного города слышал гул самолетов, видел горящие дома под обстрелом, голые деревья и советские танки. Узнавая о прошлом все больше и больше, я настолько погрузился в него, что начал прогуливать уроки. Мне было интереснее поехать в старые восточные районы Берлина и отыскивать словно специально для меня сохранившиеся следы войны. Начал читать немецкую литературу о войне, потом еще что-то, потом начал увлекаться этим серьезно. В школе ведь войну совсем не изучают. Проходят холокост. Четыре года немецкие школьники проходят холокост, это число - шесть миллионов убитых евреев - знает каждый. С девятого по тринадцатый класс им читают книги про холокост. У многих это вызывает противный эффект - я не хочу об этом читать, меня тогда не было, почему я должен чувствовать себя виноватым? А войну не изучают. Знают Сталинград и то, что война закончилась в Нормандии открытием второго фронта.
- И кто победил?
- Американцы, конечно. Сейчас оттуда идет такой вал, и СМИ и компьютерные игры - уже почти все немцы уверены, что фашизм победили американцы. А про битву под Москвой, например, вообще ничего не знают. В Берлине сейчас живут 30-40 советских ветеранов. Из них только двое этнических русских, но тем не менее. Они хорошо живут, государство оплачивает им субсидии как пострадавшим от войны и как беженцам. Но они не победители, они - беженцы. И они себя не афишируют. Медали носят дома. Собираются в клубе ветеранов, на девятое мая в Российское посольство приглашают. Они в Германию никогда не приехали бы, конечно. Почти всех сюда перетащили дети. У них было тяжелое привыкание к этой стране, это был психологический барьер. Им неуютно жить там
- Ты чувствуешь связь между собой и своими героями? Расскажи немного о себе.
- Живу в Берлине. Работаю журналистом, пишу для "Русского Берлина" и для немецких изданий как специалист по России. Профессии нет, мне сейчас 20 лет и я пока школьник - в этом году только закончил, никуда не поступил. В Германии учатся очень долго, и поступают в ВУЗ по среднему баллу. Два года назад я со своим средним баллом мог учиться на журналиста, политолога. Но сейчас вводят платное обучение и конкурс возрос. А вообще я всегда ориентировался на Россию. Я здесь хочу жить, буду пробовать поступать в МАИ.
- В Германии армия сейчас призывная. Тебе светит?
- Светит. Но я не хочу. Во-первых, это еще раз терять время, хотя там и служат 9 месяцев, но главная причина - я не хочу служить немецкому государству. Я хочу в России жить. Я себя ощущаю русским. Потому что там жизнь другая, там людям только кажется, что они живут, но они не живут. Им кажется, что они счастливы, но они не счастливы - это только видимость. Там все искусственно.
- Тогда тебе придется служить здесь. Ты знаешь что-нибудь про нашу армию?
- Да, знаю. И про дедовщину, и про Чечню, но я все равно хочу служить здесь. Я не представляю, что не пойду в армию. В Германии есть масса возможностей откосить, можно устроиться на альтернативную службу - за это платят очень неплохие деньги - но я буду служить здесь. Мне уже пришла повестка. Да и потом для государственной службы это лучше.
- Ты правда считаешь, что армия лучше для карьеры?
- Да, конечно. Я хочу жить на благо отечества и себе на утешение.
"Новая Газета", 2006
