ПРОСТО НЕПОХОЖИЙ
Jan. 9th, 2010 04:19 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
starshinazapasa- Пойдем, Майкл, покурим, воздухом подышим, — капитан Миненков легонько толкнул Миньку локтем в бок и, поднявшись по ступенькам блиндажа, откинул закрывавший вход брезент. В блиндаж ворвались солнечные лучи, в них, как в водопаде, закружились пылинки, заиграли на солнце. Неподалеку, по ту сторону трассы, засверкал оцинкованными крышами Новогрозненский.
Ротный пригнул голову и вышел в раннее, но уже жаркое и пыльное чеченское утро.
— Пойдем... Только шнурки завяжу, — Минька слез с нар и потянулся к своим “берцам”, завозился со шнурками.
Надев ботинки, он одним взмахом длинных ног перемахнул через ступеньки и выбрался наружу.
После полумрака блиндажа глазам стало больно от резанувшего по зрачкам солнца. Прищурившись, Минька поискал глазами ротного. Миненков стоял возле кустов метрах в десяти от дороги, курил, посвистывая. Майкл достал сигарету и, пряча от ветра огонек в ладонях, повернулся спиной к кустам, прикуривая.
На дороге, скрипнув тормозами, остановился “вэвэшный” БТР. Сидевшие на броне пропыленные солдаты рассеянным, ни на чем не останавливающимся взглядом блуждали по блокпосту, блиндажу, кустам, будто до черноты загорелому Миньке... Черт! Фигура парня в российском камуфляже неожиданно выпала из привычной картинки своих. Кто это? Один за одним взгляды “вэвэшников” стали останавливаться на Миньке, будто на мишени. Первым “прозрел” конопатый сержант.
- О-о-о! - медленно протянул он и, словно боясь спугнуть Миньку, потянулся к автомату, не отводя от него глаз, сразу ставших жесткими и холодными. Миньку охватило нехорошее предчувствие, по спине побежали мурашки.
Тут же на броне зашевелились, послышались голоса:
- Смотри, “чех”...
- Араб!
- Наемник, сука!
Минька замер. Сигарета приклеилась к нижней губе, догоревшая спичка обожгла пальцы. “Сейчас пристрелят!” — понял он, глядя как целый взвод “вэвэшников”, путаясь в ремнях, суетливо срывает с плеч автоматы.
- Э.. Эй-эй! Эй, мужики, вы чего?! Вы чего, мужики... — заорал из-за спины Миньки ротный.
Оценив ситуацию, капитан метровыми скачками мчался к своему бойцу, втиснулся между ним и “вэвэшниками”.
— Мужики, вы чего! Это ж свой, русский! Просто он... — ротный запнулся на секунду, посмотрел на Миньку, затем развел руками, - просто он негр!
Отыскать в Серпухове младшего сержанта запаса Менина Траоре оказалось довольно просто.
— Менин Траоре? Минька что ль? Конечно, знаем, — участливо отвечали на улицах прохожие. — Пройдите дальше, до перекрестка, а там вам подскажут. Его тут каждый знает.
Наконец-то нужный адрес. Большой кирпичный дом, возведенный лет десять назад, но так и зависший в стадии окончательной косметической доводки. Покосившийся деревянный забор, косая калитка, лопнувшее стекло в окне. В общем, обычный деревенский дом, как и все дома вокруг.
Вот только хозяин необычный. Черный, высокий — за два метра — длиннорукий. Большие глаза, приплюснутый нос, белые зубы, особенно ярко выделяющиеся на темном лице. И никакого акцента, даже немного странно слышать чисто русское произношение от чернокожего парня. Если бы в очереди за пивом Менин подошел к вам со спины и спросил: "Ну как, холодное?" — вы бы, обернувшись: "Ага, холодное" — недоуменно наткнулись бы взглядом на черные оливы глаз и кучерявую смоль волос.
Вообще-то Менин — москвич, детство провел в столице, где его родители и познакомились двадцать лет назад. Жизненные дороги украинской девушки Нади и парня из Гвинеи по фамилии Траоре пересеклись в ветеринарной академии Скрябина.
Закончив академию, отец Менина уехал устраивать семейное гнездо к себе на родину, а мама с симпатичным чернокожим сынишкой осталась в Москве — ждали вызова в далекую Африку.
— Вот, это мой отец, — говорит Менин, и протягивает фотографию, где на фоне темного ковра сфотографирован белый пиджак. — Правда, папу здесь плохо видно...
Когда Менину исполнилось пять лет, отец забрал их к себе в Гвинею. Там Менин прожил два года. Там же пошел в школу. Постепенно научился говорить по-французски и уже ничем не выделялся среди местных мальчишек. Но потом в жизни родителей что-то не заладилось, они расстались. Мама вернулась с Менином в Россию.
Воспоминания о Гвинее у Менина остались довольно смутные. Африка запомнилась ему океаном и людьми. Океан был большой и синий, а люди черными и вороватыми.
— Совершенно нищая страна, - вспоминает Менин, — Раздолбаи там все. А воруют так, что нам и не снилось. Представляешь, у нас даже прищепки с бельевой веревки сперли...
В Москву они уже не поехали, обосновались в Серпухове, где жила бабушка. С тех пор в подмосковном городе есть две достопримечательности — привокзальная автозаправка и Минька.
И началась у Миньки спокойная, тихая, провинциальная русская жизнь. Сюрпризов вроде Гвинеи судьба ему больше не подкидывала. Французский язык Минька благополучно забыл. Рос как и все: хулиганил, покуривал на переменах и прогуливал уроки.
Звездой, или наоборот изгоем, Менин не стал. Пацанье не отвергло его, приняло в свою стаю и сделало равным среди равных. И вырос Минька в своей среде обычным русским парнем. В меру бесшабашным, в меру ленивым. С юморком. Как и все мужики в глубинке, не дурак выпить и подраться. Даже полученная в детстве кличка Хаммер не прижилась — для всех он стал своим в доску. Просто Минька. Просто русский негр.
— Обычный парень, как мы с вами, - говорят Минькины соседи. — Не хулиган, не алкоголик, хотя выпивает, конечно. Как поддаст, песни на остановке поет. Бабы мимо идут, крестятся...
Жил Минька легко, свободно, шагая по жизни одним днем и не задумываясь над ней. И когда получил повестку из военкомата, так же легко, с шутками ("Есть ли родственники за границей?" "Есть. В Африке. Целое племя...") пошел в армию. Хотя служить, в общем-то, совсем не хотел.
В военкомате Минька вдруг оказался невероятно популярен. На "покупателей" из войск он действовал как бык на красную тряпку и каждый офицер расписывал перед ним прелести службы в том или ином роде войск, стараясь заманить его в свою команду. Минька выбрал ВДВ.
Так закончилась его провинциальная жизнь и началась армия.
— Не знаю, меня никак не выделяли среди остальных, — рассказывает он. — Единственно, что кличку дали соответствующую — Майкл. Говорили, на Джексона похож. А так... И в челюсть от "дедов" наравне со всеми получал, и отжимался в туалете в противогазе. Но беспредела у нас не было. Самым тяжелым оказались физические нагрузки. После первой зарядки думал что умру. А нас же еще в Чечню готовили, так что гоняли по полной программе.
Полк, в который Минька попал служить, квартировался в Ставрополе. Лето, жара. Днем в тени плюс тридцать. На стрельбище бегали в полной выкладке. После стрельб — рукопашная, тактика движения походным строем и прочие выматывающие душу занятия. В степи, под солнцем, в "бронике". Обратно — опять бегом.
В один из забегов Минька учудил – взял да и свалился в обморок. Тепловой удар. После этого случая сослуживцы еще долго смеялись над ним: “Не оправдал ты доверия, Майкл. Единственный негр на всю армию и тот фальшивый, жару не переносит”.
Через год его призыв начали отправлять в Чечню. Набирали только добровольцев. Минька долго решал: ехать, не ехать. С одной стороны, эта война ему была совершенно не нужна. Свое отношение к ней он определил еще на гражданке: бредовая страна, бредовая война. Но с другой стороны... В Ставрополе ему оставалось служить еще год, в Чечне - вдвое меньше. Минус отпуск. И того — пять месяцев против двенадцати. И он решил ехать.
Но, к его величайшему удивлению, в Чечню его не пустили. Цвет кожи, из-за которого десантный "покупатель" в военкомате принял его с распростертыми объятьями, на этот раз сыграл злую шутку. "Мало ли что, — говорили ему командиры. — Ведь ты же черный. Свои же и пристрелят".
— Зато чеченские снайпера не тронут, — возражал Минька. — И вообще, это дискриминация по расовому признаку. Я буду жаловаться в ООН. Почитайте Ремарка. У него самые классные разведчики — негры, нас ночью не видно.
Ремарк ли сыграл свою роль, или же просто Майкл всех достал, но девятнадцатого августа 1999 года он в составе разведроты уже был в Ханкале. Так началась его война.
Воевал Минька, как и жил, легко, не задумываясь. От приказов не увиливал, но и на рожон не лез, памятуя, что инициатива наказуема. Сиденье на блокпосту чередовалось с выездами, разведрейдами, засадами и опять блокпостом.
Черная кожа не помогала, и "чеховские" снайпера никак не хотели признавать его своим. Но Миньке везло, его русский ангел-хранитель, скооперировавшись с неведомыми гвинейскими духами, оберегал его.
Однажды, когда Минька в очередной раз трясся на броне, он увидел, что на правом "берце" у него опять развязался шнурок. Этот шнурок всегда развязывался. Минька наклонился завязать его. И остался жив. Пуля прошла у него над головой и скрылась в "зеленке". Единственная пуля, выпущенная снайпером, который из общей солдатской массы выбрал себе в жертву самого заметного — черного.
А в остальном черная кожа не мешала ему. Тот инцидент с "вэвэшниками" оказался единственным за всю войну — больше за араба его никто не принимал. Иногда только в шутку кто-нибудь из друзей напевал песню Агутина: “Просто так, прохожий, парень чернокожий”. Менин не обижался. Да и те парни приходили потом извиняться, "магарычились". "Магарыч" Минька отдал ротному.
— Мне повезло, у меня были классные командиры, — говорит Минька. — Ротный наш, Герой России капитан Миненков, или капитан Яцков. Они нас многому научили.
За пять месяцев своей войны Минька дважды был представлен на "Отвагу", но медали так и не дошли, затерялись где-то по дороге.
Дембельнулся Минька девятого января. Приехал в Серпухов и опять погрузился в тихий провинциальный омут.
Мы сидим с ним в скверике, пьем пиво. Минька рассказывает за жизнь.
— Ко мне часто журналисты приезжают, — говорит он. — Пишут потом, что кричу во сне. Чепуха. За полгода Чечня мне ни разу и не приснилась. Да и не думаю я о ней. Чеченский синдром меня вообще не мучает.
Легкости своей и веселого отношения к жизни он не утратил даже на войне.
— Скажи, Менин, а что означает твое имя? — спрашиваю его.
— У нас, “американцев”, имена ни хрена не значат, — смеется Минька.
Да, похоже и правда его Чечня осталась в прошлом. Хотя... За полгода гражданской жизни на работу Минька так и не устроился. Проживает деньги, заработанные на войне. Собирается пойти в охрану, но без большого желания — неинтересно.
— Меня вот что беспокоит, — говорит Минька, разглядывая мир сквозь зеленое стекло бутылки, — Пьем мы тут много. Не только я — все. А что еще делать? Скучно...
И что-то прорывается из глубины его черных глаз, какая-то необъяснимая тоска. Может, несмотря на все уверения, это все-таки Чечня засела в душе и глядит оттуда волком, знающим, почем фунт лиха. Может, это его будущее, которое могло бы быть другим, но получилось таким, какое есть. А может, светится из его глаз Атлантический океан - огромный и синий, каким он видел его в Гвинее, когда еще был жив отец, а сам он бегал голышом по пляжу из белого песка и разговаривал по-французски.
P.S. Перед отъездом мы зашли к Менину домой - отобрать фотографии для материала. И когда мы уже прощались, пожимая руки, дверь в комнату открылась и на пороге оказался... еще один Минька, только помоложе. Я захлопал глазами. А Минька усмехнулся: “Это брательник мой, Лоран”.
Лорану сейчас шестнадцать. Через два года — в армию. Как и старший брат, желанием служить он не горит, но и "косить" тоже не собирается.
И если надо будет ехать в Чечню, то поедет.
Ротный пригнул голову и вышел в раннее, но уже жаркое и пыльное чеченское утро.
— Пойдем... Только шнурки завяжу, — Минька слез с нар и потянулся к своим “берцам”, завозился со шнурками.
Надев ботинки, он одним взмахом длинных ног перемахнул через ступеньки и выбрался наружу.
После полумрака блиндажа глазам стало больно от резанувшего по зрачкам солнца. Прищурившись, Минька поискал глазами ротного. Миненков стоял возле кустов метрах в десяти от дороги, курил, посвистывая. Майкл достал сигарету и, пряча от ветра огонек в ладонях, повернулся спиной к кустам, прикуривая.
На дороге, скрипнув тормозами, остановился “вэвэшный” БТР. Сидевшие на броне пропыленные солдаты рассеянным, ни на чем не останавливающимся взглядом блуждали по блокпосту, блиндажу, кустам, будто до черноты загорелому Миньке... Черт! Фигура парня в российском камуфляже неожиданно выпала из привычной картинки своих. Кто это? Один за одним взгляды “вэвэшников” стали останавливаться на Миньке, будто на мишени. Первым “прозрел” конопатый сержант.
- О-о-о! - медленно протянул он и, словно боясь спугнуть Миньку, потянулся к автомату, не отводя от него глаз, сразу ставших жесткими и холодными. Миньку охватило нехорошее предчувствие, по спине побежали мурашки.
Тут же на броне зашевелились, послышались голоса:
- Смотри, “чех”...
- Араб!
- Наемник, сука!
Минька замер. Сигарета приклеилась к нижней губе, догоревшая спичка обожгла пальцы. “Сейчас пристрелят!” — понял он, глядя как целый взвод “вэвэшников”, путаясь в ремнях, суетливо срывает с плеч автоматы.
- Э.. Эй-эй! Эй, мужики, вы чего?! Вы чего, мужики... — заорал из-за спины Миньки ротный.
Оценив ситуацию, капитан метровыми скачками мчался к своему бойцу, втиснулся между ним и “вэвэшниками”.
— Мужики, вы чего! Это ж свой, русский! Просто он... — ротный запнулся на секунду, посмотрел на Миньку, затем развел руками, - просто он негр!
Отыскать в Серпухове младшего сержанта запаса Менина Траоре оказалось довольно просто.
— Менин Траоре? Минька что ль? Конечно, знаем, — участливо отвечали на улицах прохожие. — Пройдите дальше, до перекрестка, а там вам подскажут. Его тут каждый знает.
Наконец-то нужный адрес. Большой кирпичный дом, возведенный лет десять назад, но так и зависший в стадии окончательной косметической доводки. Покосившийся деревянный забор, косая калитка, лопнувшее стекло в окне. В общем, обычный деревенский дом, как и все дома вокруг.
Вот только хозяин необычный. Черный, высокий — за два метра — длиннорукий. Большие глаза, приплюснутый нос, белые зубы, особенно ярко выделяющиеся на темном лице. И никакого акцента, даже немного странно слышать чисто русское произношение от чернокожего парня. Если бы в очереди за пивом Менин подошел к вам со спины и спросил: "Ну как, холодное?" — вы бы, обернувшись: "Ага, холодное" — недоуменно наткнулись бы взглядом на черные оливы глаз и кучерявую смоль волос.
Вообще-то Менин — москвич, детство провел в столице, где его родители и познакомились двадцать лет назад. Жизненные дороги украинской девушки Нади и парня из Гвинеи по фамилии Траоре пересеклись в ветеринарной академии Скрябина.
Закончив академию, отец Менина уехал устраивать семейное гнездо к себе на родину, а мама с симпатичным чернокожим сынишкой осталась в Москве — ждали вызова в далекую Африку.
— Вот, это мой отец, — говорит Менин, и протягивает фотографию, где на фоне темного ковра сфотографирован белый пиджак. — Правда, папу здесь плохо видно...
Когда Менину исполнилось пять лет, отец забрал их к себе в Гвинею. Там Менин прожил два года. Там же пошел в школу. Постепенно научился говорить по-французски и уже ничем не выделялся среди местных мальчишек. Но потом в жизни родителей что-то не заладилось, они расстались. Мама вернулась с Менином в Россию.
Воспоминания о Гвинее у Менина остались довольно смутные. Африка запомнилась ему океаном и людьми. Океан был большой и синий, а люди черными и вороватыми.
— Совершенно нищая страна, - вспоминает Менин, — Раздолбаи там все. А воруют так, что нам и не снилось. Представляешь, у нас даже прищепки с бельевой веревки сперли...
В Москву они уже не поехали, обосновались в Серпухове, где жила бабушка. С тех пор в подмосковном городе есть две достопримечательности — привокзальная автозаправка и Минька.
И началась у Миньки спокойная, тихая, провинциальная русская жизнь. Сюрпризов вроде Гвинеи судьба ему больше не подкидывала. Французский язык Минька благополучно забыл. Рос как и все: хулиганил, покуривал на переменах и прогуливал уроки.
Звездой, или наоборот изгоем, Менин не стал. Пацанье не отвергло его, приняло в свою стаю и сделало равным среди равных. И вырос Минька в своей среде обычным русским парнем. В меру бесшабашным, в меру ленивым. С юморком. Как и все мужики в глубинке, не дурак выпить и подраться. Даже полученная в детстве кличка Хаммер не прижилась — для всех он стал своим в доску. Просто Минька. Просто русский негр.
— Обычный парень, как мы с вами, - говорят Минькины соседи. — Не хулиган, не алкоголик, хотя выпивает, конечно. Как поддаст, песни на остановке поет. Бабы мимо идут, крестятся...
Жил Минька легко, свободно, шагая по жизни одним днем и не задумываясь над ней. И когда получил повестку из военкомата, так же легко, с шутками ("Есть ли родственники за границей?" "Есть. В Африке. Целое племя...") пошел в армию. Хотя служить, в общем-то, совсем не хотел.
В военкомате Минька вдруг оказался невероятно популярен. На "покупателей" из войск он действовал как бык на красную тряпку и каждый офицер расписывал перед ним прелести службы в том или ином роде войск, стараясь заманить его в свою команду. Минька выбрал ВДВ.
Так закончилась его провинциальная жизнь и началась армия.
— Не знаю, меня никак не выделяли среди остальных, — рассказывает он. — Единственно, что кличку дали соответствующую — Майкл. Говорили, на Джексона похож. А так... И в челюсть от "дедов" наравне со всеми получал, и отжимался в туалете в противогазе. Но беспредела у нас не было. Самым тяжелым оказались физические нагрузки. После первой зарядки думал что умру. А нас же еще в Чечню готовили, так что гоняли по полной программе.
Полк, в который Минька попал служить, квартировался в Ставрополе. Лето, жара. Днем в тени плюс тридцать. На стрельбище бегали в полной выкладке. После стрельб — рукопашная, тактика движения походным строем и прочие выматывающие душу занятия. В степи, под солнцем, в "бронике". Обратно — опять бегом.
В один из забегов Минька учудил – взял да и свалился в обморок. Тепловой удар. После этого случая сослуживцы еще долго смеялись над ним: “Не оправдал ты доверия, Майкл. Единственный негр на всю армию и тот фальшивый, жару не переносит”.
Через год его призыв начали отправлять в Чечню. Набирали только добровольцев. Минька долго решал: ехать, не ехать. С одной стороны, эта война ему была совершенно не нужна. Свое отношение к ней он определил еще на гражданке: бредовая страна, бредовая война. Но с другой стороны... В Ставрополе ему оставалось служить еще год, в Чечне - вдвое меньше. Минус отпуск. И того — пять месяцев против двенадцати. И он решил ехать.
Но, к его величайшему удивлению, в Чечню его не пустили. Цвет кожи, из-за которого десантный "покупатель" в военкомате принял его с распростертыми объятьями, на этот раз сыграл злую шутку. "Мало ли что, — говорили ему командиры. — Ведь ты же черный. Свои же и пристрелят".
— Зато чеченские снайпера не тронут, — возражал Минька. — И вообще, это дискриминация по расовому признаку. Я буду жаловаться в ООН. Почитайте Ремарка. У него самые классные разведчики — негры, нас ночью не видно.
Ремарк ли сыграл свою роль, или же просто Майкл всех достал, но девятнадцатого августа 1999 года он в составе разведроты уже был в Ханкале. Так началась его война.
Воевал Минька, как и жил, легко, не задумываясь. От приказов не увиливал, но и на рожон не лез, памятуя, что инициатива наказуема. Сиденье на блокпосту чередовалось с выездами, разведрейдами, засадами и опять блокпостом.
Черная кожа не помогала, и "чеховские" снайпера никак не хотели признавать его своим. Но Миньке везло, его русский ангел-хранитель, скооперировавшись с неведомыми гвинейскими духами, оберегал его.
Однажды, когда Минька в очередной раз трясся на броне, он увидел, что на правом "берце" у него опять развязался шнурок. Этот шнурок всегда развязывался. Минька наклонился завязать его. И остался жив. Пуля прошла у него над головой и скрылась в "зеленке". Единственная пуля, выпущенная снайпером, который из общей солдатской массы выбрал себе в жертву самого заметного — черного.
А в остальном черная кожа не мешала ему. Тот инцидент с "вэвэшниками" оказался единственным за всю войну — больше за араба его никто не принимал. Иногда только в шутку кто-нибудь из друзей напевал песню Агутина: “Просто так, прохожий, парень чернокожий”. Менин не обижался. Да и те парни приходили потом извиняться, "магарычились". "Магарыч" Минька отдал ротному.
— Мне повезло, у меня были классные командиры, — говорит Минька. — Ротный наш, Герой России капитан Миненков, или капитан Яцков. Они нас многому научили.
За пять месяцев своей войны Минька дважды был представлен на "Отвагу", но медали так и не дошли, затерялись где-то по дороге.
Дембельнулся Минька девятого января. Приехал в Серпухов и опять погрузился в тихий провинциальный омут.
Мы сидим с ним в скверике, пьем пиво. Минька рассказывает за жизнь.
— Ко мне часто журналисты приезжают, — говорит он. — Пишут потом, что кричу во сне. Чепуха. За полгода Чечня мне ни разу и не приснилась. Да и не думаю я о ней. Чеченский синдром меня вообще не мучает.
Легкости своей и веселого отношения к жизни он не утратил даже на войне.
— Скажи, Менин, а что означает твое имя? — спрашиваю его.
— У нас, “американцев”, имена ни хрена не значат, — смеется Минька.
Да, похоже и правда его Чечня осталась в прошлом. Хотя... За полгода гражданской жизни на работу Минька так и не устроился. Проживает деньги, заработанные на войне. Собирается пойти в охрану, но без большого желания — неинтересно.
— Меня вот что беспокоит, — говорит Минька, разглядывая мир сквозь зеленое стекло бутылки, — Пьем мы тут много. Не только я — все. А что еще делать? Скучно...
И что-то прорывается из глубины его черных глаз, какая-то необъяснимая тоска. Может, несмотря на все уверения, это все-таки Чечня засела в душе и глядит оттуда волком, знающим, почем фунт лиха. Может, это его будущее, которое могло бы быть другим, но получилось таким, какое есть. А может, светится из его глаз Атлантический океан - огромный и синий, каким он видел его в Гвинее, когда еще был жив отец, а сам он бегал голышом по пляжу из белого песка и разговаривал по-французски.
P.S. Перед отъездом мы зашли к Менину домой - отобрать фотографии для материала. И когда мы уже прощались, пожимая руки, дверь в комнату открылась и на пороге оказался... еще один Минька, только помоложе. Я захлопал глазами. А Минька усмехнулся: “Это брательник мой, Лоран”.
Лорану сейчас шестнадцать. Через два года — в армию. Как и старший брат, желанием служить он не горит, но и "косить" тоже не собирается.
И если надо будет ехать в Чечню, то поедет.
