Икра

[starshinazapasa]

Ветер всегда дул с одной стороны. Не знаю, почему так. Роза ветров, видимо. Но он никогда не менялся. Ни разу. Все полгода дул только в затылок и левое ухо.
На присяге три человека из взвода это самое левое ухо себе и отморозили.
Я служил в Елани. ВЧ 30103. Отдельный батальон связи. Камышловсокий район Свердловской области.
Хотя город уже назывался Екатеринбург.
Но писма в Екатеринбургскую область не доходили.
Камышловский район - это болота. Там ничего нет, кроме болот. И сосен. Я не знаю, каковы эти болота летом, думаю, что совсем жопа, но и зимой они представляли собой убогое зрелище. Комары не переводились. Даже несмотря на то, что температура в казарме никогда не поднималась выше шестнадцати градусов. Это мы еще жили на третьем этаже. На первом же, стоящем непосредственно на болоте, которое под казармой не замерзало никогда, комары покрывали стены ровным, очень красивым в рисунке, слоем.
Температура всегда была одинаковая - минус тридцать три.
В казарме был градусник, но смотреть на него не было неоходимости - она никогда не менялась.
Жить во влажном помещении при плюс шестнадцати, ежедневно проводя на улице несколько часов при минус тридцати трех, очень холодно. При том, что из одежки на тебе только белуха (х.б рубаха и кальсоны), китель (х.б), и тапочки. Именть свитер, или какие-либо еще личные вещи, запрещено.
На улице еще шинель, шапка, портянки, варежки и сапоги. Или валенки, если надолго или на работу.
Это все.
Это очень холодно.
Ты никогда не согреваешься. Даже в бане, где чуть теплая вода течет жалкой простатитной струйкой из одного соска, под которым, толкаясь, пытаются выхватить свое человек шесть-восемь.
А в восемнадцать лет организм растет. А каллорий ему надо много, чтобы согреться...

Одним из основных нарядов батальона связи был нарад в столовую. Картошка там, морковка, расставление бачков, салатный, мясной, рыбный цеха, мытье посуды.
Наряд по столовой был жопным. Лоснящиеся, откормленные повара, суки. Маленькие, но удивительно выебистые сержанты-танкисты из "Даурии" (пятнадцать сантиметров броня, остальное затылок) - "Э, бля, как ремень затянут? Чё, охерел? А мне по хую, что ты согнуться не можешь, устав тащи, сука. Ремень должен быть затянут по уставу!" Устав - маленькая книжонка сантиметров пятнадцать в длину и семь-воесмь в ширину. Обматывается ременем, потом ремень затягивается по риске. Дышать через раз. Хлеборез, пидрила гнойный, щеки которого перевалили за задницу, а кулаки - угадай в каком буханка. Прапор-дежурный, недоносок, жизью в этом болоте вымученный. Тысяча двести киллограм картошки на десятерых. Морквы десять носилок, которые надо было втащить по обледенелому склону и мыть в холодных ваннах. Жирные - наростами жирные - стены, пол и потолок, потекшие сосульками от смешевания пара и мороза, и жир этот надо было отмыть, ползая на карачках в затянутом по уставу ремне - помню, я плакал в коридоре на этих самых корачках, когда фиолетовые кисти отказались слушаться и держать тухлую тряпку в ведре с ледяной водой, а пятнадцатиметровый коридор был только начат. Сортир. Еще поварской сортир. А еще и офицерский. И прочая и прочая.
И пропижживание. Вечное пропижживание в наряде по столовой. От поваров, от хлебореза, от прапора, от проверяющего, от проверяющего из штаба, от маслореза, от начальника склада, от начальника столовой, от ебаных танкистов-посудомоев, от всякой прочей херни. Если в казарме были только свои дембеля, то в столовую с заднехо хода выхватить пожрать на халяву заходили со всей дивизии. Ну и тебя пиздили до кучи - походя.
Но это херня.
Главное, в столовой можно было пожрать.
Можно было набубуениться немытой морквы и притащить её в кирзачах пацанам в казарму.
Можно было спиздить пару бачков с сечкой на раздаче, заныкать их под стол, и потом, при общем приеме пищи, незаметно поменять бачек на столе на стоящий под лавкой, а затем и второй.
Можно было нахерачиться в салатном цеху сырой свеклы с луком.
Можно было жрать горстями в яме, в которую ты спрыгивал в штанах ОЗК, квашенную капусту, пока набираешь её лопатой в носилки и тащишь в овощной цех. Вонь там неперонсимая, но это - жратва.
Можно было стырить в подвале у вечно орущего, но доброго подслеповатого столетнего прапора, пару банок компота, засунуть их в яйца и выпить в картофелечистке по кругу.
А иногда, при очень-очень большм везении, если дембеля договаривались с поварами, можно было нажарить им пять-шесть сковородок кортошки на сливовчном масле и спиздить одну, неучтенную, сверхурочную, себе.
И хотя прсетижным этот наряд никогда не был - пристыжным был караул, в которой брали только шаристых перцев - а столовая считалась уделом проголодов, да и была она физически очень тяжолой, выматывающей, можно было вкалывать и по двадцать и по двадцать два часа в сутки, пока всю картошку не перечистишь, мы все втайне туда стремились.
В каруле, кстати, я в учебке не был ни разу, все время провел в овощном цеху. Судьба такая.

Жрать в девяносто пятом годы было в принципе нечего, а тем более в армии. Тем более на Урале. Бигус - это ни разу не вксное польское блюдо. Это две ложки черной мороженой капусты с кусочком такой же черной картошечки, размазанной по стенкам алюминиевой миски. Ну и хлеба кусочек. Это ужин такой.
А потом сорокаминутная прогулка на плацу с песнями при минус тридцати трех, и вечерняя поверка, и каллорий от этого бигуса не оставалось больше ни на секунду.
А в казарме плюс шестнадцать. И тонкое одеяло.
В общем, с голодухи жрали зубную пасту.

Но однажды нам повезло. Во время нашего наряда в столовую привезли рыбу на всю дивизию. Тысячу пятьсот килограмм лосося. Полторы тонны.
Поскольку это был аврал, нас сняли с овощного цеха и перекинули в рыбный.
Рыбу по армейски надо было чистить так - кладешь лосося на стол, ножом отхерачиваешь голову и хвост, вспарываешь живот, все потроха в помойку, а оставшуюся тушку рубишь кусками примерно по сантиметру.
голова и хвост в закрома никому не шли - шли они в тот же бак с отходами, куда и потроха - видимо, полторы тонны рыбы были настолько неожиданы, что команды спиздить так никто и не сообразил отдать.
Но дело не в этом. А в том, что каждая вторая рыбина оказалась самкой. Набитой икрой под завязку. Привезли их, видимо, откуда-то с путины.

Я помню все как сейчас. Ночь. Вонь. Обледенелые жирные окна. Длинные металичесике столы, такие же как в морге. Рыба на них. Мусорные бачки рядом. И мы, двенадцать человек, в невероятно вонючей засаленной подменке, засраных, бывших когда-то белыми фартуках, с немытыми шелушащимися руками, держащими большие рыбные ножи, потрошащими горбушу.
Я сходил к поварам и килограмов за десять икры (херня какая) принес пачку соли.
На молоки никто внимания не обращал.
Мы окунали её, эту ярко-красную, почти живую еще, дрожащую сырую икру, в насыпанную прямо на стол соль, и жрали, обеими руками, даже не ложками - килограммами, и каждый из нас сожрал столько, что должен был облеваться, потому что белковое отравление самое тяжелое, неизлечимое, смертельное, вакцины от которого не существует, но у нас не было даже поноса, даже отвращения к рыбе, мы хотели еще и жалели потом только об одном - что не смогли, не осили просто - сожрать все.
Никогда в жизни, ни до - хрена там говорить, мама учительница, папа инженер - ни, видимо, уже после, у меня не будет столько денег, чтобы иметь в распоряжении полтонны красной икры.
Так красиво жить, как в ту ночь, в рыбном цеху, в болотах Елани, я не смогу уже никогда.