Игорь

[starshinazapasa]

Когда мы познакомились, было ранее-ранее невыспавшееся зимнее утро. Под ногами хрустел снег; резкий морозный воздух коробил ноздри. Контраст ярких фонарных ламп и ночной мглы резал опухшие после вчерашних проводов глаза.
Я подошел к нему, услышав, как он спрашивает у прохожего дорогу к военкомату.
— В Чечню?
— Да. Ты тоже? Ну тогда давай знакомиться, что ли, земеля, — он протянул руку. — Игорь.
У него явно были татарские корни. Треугольное широкое лицо. Мощные скулы. Узковатые глаза. Роста выше среднего, но приземистый. Короткие ноги были очень кривые – его запросто можно было представить держащим под уздцы низкорослую монгольскую лошадь около юрты. Глядя на него, сами собой слышались гиканье кочевничих орд и запах зимней степи, чувствовался вкус свободы. Он был скифом, диким кочевником, одним из орды.
При этом Игорь был совершенно рыжий.
Всю дорогу, пока нас на “Газели” везли из московского военкомата в часть, Игорь без умолку тараторил, рассказывая о своей жизни, то и дело доставая из внутреннего кармана куртки фотографию дочери и поочередно показывая её то мне, то водителю, то сопровождавшему нас офицеру: ”Смотри, майор, это моя дочка!”. В небольшой сумке, которая была у него с собой, помимо всевозможного солдатского добра, оказалось ещё и несколько “чекушек”, которые он одну за одной извлекал на свет божий, постоянно приговаривая при этом: «Ну, что, пехота, выпьем?”.

***
В Чечне мы виделись урывками. Он попал в пехоту, в девятую роту, меня НШ взял к себе связистом и я мотался с ним по батальону. Но когда мы приезжали в «девятку», я всегда искал зему. Нас, москвичей, в полку вообще было всего трое, и Игореха значил для меня очень много.
Потом начался штурм, и мы опять мотались по всему батальону.
Встретились мы с ним лишь в шестом микрорайоне, куда меня притащил с собой замкомбат. На следующее утро замкомбат уехал в штаб, а я плюнул на все и отпросился в «девятку». Он меня с легкостью оставил – не его связист, не его проблемы.
Недели две мы жили вместе.
В памяти запечатлелась картина: мертвый разбитый воронками двор, грязный снег, белеющие мясом вырванных сучьев деревья, «Урал» с боеприпасами, солдаты около него, стрельба во дворах, и Игорь, поставивший котелок с холодным фасолевым супом на гусеницу бэхи…
Я его позвал.
Он оторвался от котла и посмотрел на меня.
Но, мне кажется, он меня не увидел.
Он уже тогда знал.
***
В следующий раз нам довелось встретится лишь под Алхан-Юртом, куда нас в спешном порядке перебросили на помощь “вэвэшникам”, заблокировавшим боевиков.
Мы сидели под дождем в болоте, без еды, без воды, продрогшие до костей, проклиная все и вся на свете. Единственной нашей пищей был мерзлый боярышник, который в изобилии рос на этом болоте, и мы паслись, как лоси, губами обрывая сладкие промороженные ягоды с веток, чувствуя, как заполняется сосущая пустота в желудке. Мы с Игорем лежали в двух соседних ямках, которые громко именовали позициями, и, чтобы забить голод, без перерыва смолили вонючую “Приму”. И он, как и по дороге в часть, постоянно тараторил — в тему и не в тему, опять показывал фотографию дочки, материл войну, “чехов” и комбата, засунувшего нас в эту задницу.
А потом как-то внезапно начался обстрел со стороны соседей и мы сначала ничего не поняли, думали, свои дурака валяют, и, стоя в полный рост, орали им, чтобы они прекратили, пока никого не ранило. Но обстрел усилился, начали рваться гранаты, мы попадали, и я уже кричал Игорю, чтобы он отходил, а он кричал, чтобы отходил я. И когда мы вышли из-под огня и добрались до своих, нас вдруг разобрал смех. Мы сидели, привалившись спиной к плетеной изгороди, положив автоматы на колени, пили из бидона болотную воду, сплевывали хрустевших на зубах мальков, а смех прорывался сквозь глотки и мы никак не могли успокоиться - ржали, как безумные. Я толкал его локтем в бок и хохотал, а он смотрел на меня и хохотал тоже.
И в тот момент не было для меня человека ближе и понятнее, чем Игорь.
* * *
Он погиб десятого марта в горах под Шаро-Аргуном. Его взвод попал в засаду, чехи подпустили их на пятдесять метров и стали расстреливать с трех сторон из крупнокалиберных пулеметов.
Один пулемет бил из-за кладбища, и Игорь, прячась за могилами, подобрался к нему на пятнадцать метров. Он уже размахнулся, уже приподнялся на коленях, чтобы бросить гранату, но пулемтчик заметил и перенес огонь на него. В Игоря попало сразу несколько снарядов. КПВТ. В упор. Четырнадцать с половиной миллиметров. Изуродовало так, что в бушлате почти ничего не осталось. Выпавшая из рук граната скатилась ему под ноги и Игорь, уже мертвый, падая, накрыл её своим телом.
Его не могли вытащить двое суток, и кладбище в наших разговорах стало делиться на “до Игоря” и “после Игоря”.
Потом его все-таки вытащил Олег Борисов из взвода связи — обмотав за ногу солдатским ремнем и ползком волоча вниз по склону.
До сих пор не могу простить себе, что это сделал не я.