![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Нет выше той любви...
Jul. 16th, 2011 11:39 pmМосква. Метро. Плюс тридцать.
Рота срочников-милиционеров, мальчишек, подпирает стенки вагона. Зачем они катаются и какова сверхзадача их присутствия здесь, не понимает никто - ни пассажиры, ни потеющий вместе с ними сержант, ни они сами.
Сидеть им определенно запрещено. Мудрое решение. Вряд ли что-то может вызвать более сильную ненависть, чем когда заходишь в вагон - а все сидячие места заняты ротой охраняющих тебя ментов.
Солдатикам нерадостно. Головы склонены на тощих шеях, глаза закрыты, по лбам и спинам течет пот. Их уже не интересует ничего - ни террористы, ни общественная безопасность, ни благо Родины.
Синие рубашки с длинным рукавом застегнуты на все пуговицы. Черные брюки. Фуражка. На поясе дубинка, противогаз и киллограмовая фляжка.
Главное - черные дерматиновые непродуваемые ботинки, покрытые толстым слоем гуталина.
По себе знаю, что творится сейчас, при плюс тридцати, в этих парадных ботиночках. Яйцо сварить можно.
Нет, не спорю, каракулевые папахи и парадные шинели Юдашкин скроил неплохо. Стильно, красиво, и, наверное, величественно. Но почему-то реформаторов милицейской формы хочется засунуть в эту нагуталиненную кирзу и дать им так походить с годик, с шести утра и до десяти вечера - с подъема и до отбоя. Ну, черт с ним, два часа в сутки личного времени и четыре часа в воскресенье - на тапочки.
Интересно, что бы они тогда первым делом стали реформировать - полковничьи папахи или солдатские ботинки?
Двое напротив меня. Интеллигентные парни. С высшим образованием. По виду явно компьютерная инженерия после института. Определенно друзья. Скорее всего, земляки.
Одному совсем невесело. Стоит уже в последней маете. То ли в полузабытьи, то ли в полусне. Когда совсем приспичит, спать можно и стоя, тоже по себе знаю. Фляжка пуста. На бирке фамилия. Дубинку пытается приспособить так, чтобы она лежала на поручне и не оттягивала задолбавший уже вконец ремень.
Второй, которому чуть получше, смотрит на него. Что-то говорит. Пытается приободрить. Тот не реагирует.
И тогда второй начинает обмахивать его своей фуражкой.
И становится понятно, что, чтобы не творилось вокруг, и каким бы ни было их личное отношение ко всему происходящему, эти двое, если уж так выйдет, готовы умереть друг за друга.
Рота срочников-милиционеров, мальчишек, подпирает стенки вагона. Зачем они катаются и какова сверхзадача их присутствия здесь, не понимает никто - ни пассажиры, ни потеющий вместе с ними сержант, ни они сами.
Сидеть им определенно запрещено. Мудрое решение. Вряд ли что-то может вызвать более сильную ненависть, чем когда заходишь в вагон - а все сидячие места заняты ротой охраняющих тебя ментов.
Солдатикам нерадостно. Головы склонены на тощих шеях, глаза закрыты, по лбам и спинам течет пот. Их уже не интересует ничего - ни террористы, ни общественная безопасность, ни благо Родины.
Синие рубашки с длинным рукавом застегнуты на все пуговицы. Черные брюки. Фуражка. На поясе дубинка, противогаз и киллограмовая фляжка.
Главное - черные дерматиновые непродуваемые ботинки, покрытые толстым слоем гуталина.
По себе знаю, что творится сейчас, при плюс тридцати, в этих парадных ботиночках. Яйцо сварить можно.
Нет, не спорю, каракулевые папахи и парадные шинели Юдашкин скроил неплохо. Стильно, красиво, и, наверное, величественно. Но почему-то реформаторов милицейской формы хочется засунуть в эту нагуталиненную кирзу и дать им так походить с годик, с шести утра и до десяти вечера - с подъема и до отбоя. Ну, черт с ним, два часа в сутки личного времени и четыре часа в воскресенье - на тапочки.
Интересно, что бы они тогда первым делом стали реформировать - полковничьи папахи или солдатские ботинки?
Двое напротив меня. Интеллигентные парни. С высшим образованием. По виду явно компьютерная инженерия после института. Определенно друзья. Скорее всего, земляки.
Одному совсем невесело. Стоит уже в последней маете. То ли в полузабытьи, то ли в полусне. Когда совсем приспичит, спать можно и стоя, тоже по себе знаю. Фляжка пуста. На бирке фамилия. Дубинку пытается приспособить так, чтобы она лежала на поручне и не оттягивала задолбавший уже вконец ремень.
Второй, которому чуть получше, смотрит на него. Что-то говорит. Пытается приободрить. Тот не реагирует.
И тогда второй начинает обмахивать его своей фуражкой.
И становится понятно, что, чтобы не творилось вокруг, и каким бы ни было их личное отношение ко всему происходящему, эти двое, если уж так выйдет, готовы умереть друг за друга.
