История одной фотографии

[starshinazapasa]

Июль 96-го. Москва. Курский вокзал. Поезд на Владикавказ. Был в отпуске, который мне дали по болезни отца. Десять суток.
Отпуск пробил старшина. Тогда из полка никого не отпускали - потому что назад не возвращался никто, но у старшины были завязки в штабе, и он сумел пробить. Хотел чтобы я уехал насовсем. Он был уверен, что меня убьют – такого длинного и задроченного.
Но я вернулся. Гульнул, конечно, подольше, дней двадцать, но вернулся.
Второй раз на войну ехать страшнее.
В каптерке, когда я зашел, сидел старшина. Я достал пузырь. Выпили. «Да, Бабченко… Такого долбанутого солдата у меня еще не было – все отсюда, а ты сюда… Я тебя уже в СОЧ подал. Не думал, что ты вернешься, дурак…»
Савченко Константин Григорьевич – так его звали.
Старшина был, в общем-то прав. Если бы не отец, меня бы точно убили.
Отец умер десятого августа девяносто шестого. В Грозном тогда была самая жопа. У нас в полку наскребли сводный батальон – девяносто шесть человек, и отправили туда. Я был в их числе. Уже сидел на вещмешке, когда прибежал писарь и вручил телеграмму: «Бабченко… на… у тебя отец умер…»
И я поехал в Москву, а не в Грозный. Пацаны хлопали по плечу и говорили - повезло.
Из сводного батальона, из девяносто шести человек, обратно вернулись сорок два. При посадке в Ханкале вертушку расстреляли.
Отец подарил мне жизнь дважды. Если бы он умер через двадцать минут, я бы умер через полчаса. Десятого августа тысяча девятьсот девяносто шестого года. Я знаю это совершенно точно..
Это последние минуты, когда я видел его живым.
Когда отец видел меня в последний раз, он отправлял меня на войну.
Я тогда знал, что больше не увижу его. И он знал. Он сильно болел. Мы оба знали, что это наш последний раз, но так и не сказали друг другу самого главного. Как-то не принято у нас было мужикам говорить это. Мялись, порывались сказать, но так и не сказали. За всю жизнь ни разу.
Прости, батя, что так поздно говорю тебе об этом – через десять лет.
Я тебя люблю.