Муха

…Да мы-то здесь не первый день-
Мозги от мата набекрень,
А он в наряде рисовал портрет жены.
О том, что будет через год
Никто не думал наперед -
Мы не могли представить жизни без войны.

Под небом гребаной Рухи
Мы полюбили с ним стихи,
Мы с ним по-новому увидели Восток.
Как говорили дембеля:
Мол, на таких стоит земля
И старшины с собою брали адресок.

Потом был снайпер.
Мать твою.
под Хостом…
в первом же бою...

Михаил Кошкош.

Муху я не помню. Совсем. Мы не могли не встречаться - он был в девятой роте, во взводе Короля, а я через день тянул к ним связь, меняя аккумуляторы на станциях и проверяя настройки, и подолгу задерживался, попивая чай или просто болтая. Их было шесть человек – Славка, Король, молодой, Вася-сапожник, Шишигин и Муха. Наверняка мы разговаривали и курили вместе - я просто не мог не видеть его на таком маленьком пятачке в таком маленьком коллективе.
Отлично помню двор, в котором они жили. Хороший богатый кирпичный дом в три этажа с пристройкой, стоящий сразу перед дорогой, самый крайний на наших позициях с правого фланга. Дальше не было никого, поэтому-то мне и проходилось мотаться к этим шестерым, которым никто не мог бы помочь в случае чего. Они жили один на один с войной, отдалившись уже и от роты и от моей призрачной связи. Я приходил из другого мира, в котором были танки, люди, масса, артиллерия, поддержка, командование, армия, медики, тыл и, как ни крути, все же Россия за спиной.
У них – шесть автоматов и гранатомет.
Ни в дом, ни в пристройку они не уходили, жили на земле, устроив лежбище в закутке за сенями, променяв тепло на свет. Хотели неба над головой, пространства – прятаться в подвалах как крысам всем уже порядком осточертело. Даже такая незначительная вольница давала ощущение человека, не животного.
Накиданные на землю матрасы, снарядные ящики, взводное барахло, костер, котелки, автомобильные сидушки…
Славка, что-то разогревающий на огне.
Отлично помню дома напротив, через дорогу. Они были заняты чехами. Точнее, ещё не заняты нами. Лини фронта как таковой не существовало, чехи время от времени приходили в эти дома и обстреливали позиции роты, а мы обстреливали их. Я тоже стрелял. Выпустил несколько комплектов из гранатомета, выбив закрывавшую обзор железную калитку и взорвав какую-то подозрительную сараюшку.
Помню и эти чертовы сады. Они были ничьей территорией. Наверное, я и сейчас, через десять лет, смог бы пройти от нашей пятиэтажки в Ханкале до дома Короля с закрытыми глазами и срастить все порывы на линии.
Я ходил один или с Олегом Борисовым. Иногда мы стреляли по банкам. Глупый, какой-то мальчишеский интерес.
Потом в этих садах нашли обезглавленные тела. Стрелять мы перестали.
Помню хмурное небо, слякоть, холод, горы вокруг, яблоневые сады – все: до запахов, до мурашек по коже, до постоянной тянущей боли в гниющих ногах и холода под вечно волглым бушлатом.
Но Муху не помню. Совсем. Он не остался в памяти совершенно. Ни образа, ни лица, ни роста, ни телосложения или какой-нибудь иной детали. Не осталось даже каких-либо ощущений от него.
Не видел я его и мертвым. Его убило без меня, и я не застал ни тела, ни мотолыги, ни торчащих из-под плащ-палатки ног в пехотных берцах на носилках.
Все, что я знаю о нем, знаю только из рассказов.
Но это осталась в памяти навсегда.

( Read more... )

Муха

…Да мы-то здесь не первый день-
Мозги от мата набекрень,
А он в наряде рисовал портрет жены.
О том, что будет через год
Никто не думал наперед -
Мы не могли представить жизни без войны.

Под небом гребаной Рухи
Мы полюбили с ним стихи,
Мы с ним по-новому увидели Восток.
Как говорили дембеля:
Мол, на таких стоит земля
И старшины с собою брали адресок.

Потом был снайпер.
Мать твою.
под Хостом…
в первом же бою...

Михаил Кошкош.

Муху я не помню. Совсем. Мы не могли не встречаться - он был в девятой роте, во взводе Короля, а я через день тянул к ним связь, меняя аккумуляторы на станциях и проверяя настройки, и подолгу задерживался, попивая чай или просто болтая. Их было шесть человек – Славка, Король, молодой, Вася-сапожник, Шишигин и Муха. Наверняка мы разговаривали и курили вместе - я просто не мог не видеть его на таком маленьком пятачке в таком маленьком коллективе.
Отлично помню двор, в котором они жили. Хороший богатый кирпичный дом в три этажа с пристройкой, стоящий сразу перед дорогой, самый крайний на наших позициях с правого фланга. Дальше не было никого, поэтому-то мне и проходилось мотаться к этим шестерым, которым никто не мог бы помочь в случае чего. Они жили один на один с войной, отдалившись уже и от роты и от моей призрачной связи. Я приходил из другого мира, в котором были танки, люди, масса, артиллерия, поддержка, командование, армия, медики, тыл и, как ни крути, все же Россия за спиной.
У них – шесть автоматов и гранатомет.
Ни в дом, ни в пристройку они не уходили, жили на земле, устроив лежбище в закутке за сенями, променяв тепло на свет. Хотели неба над головой, пространства – прятаться в подвалах как крысам всем уже порядком осточертело. Даже такая незначительная вольница давала ощущение человека, не животного.
Накиданные на землю матрасы, снарядные ящики, взводное барахло, костер, котелки, автомобильные сидушки…
Славка, что-то разогревающий на огне.
Отлично помню дома напротив, через дорогу. Они были заняты чехами. Точнее, ещё не заняты нами. Лини фронта как таковой не существовало, чехи время от времени приходили в эти дома и обстреливали позиции роты, а мы обстреливали их. Я тоже стрелял. Выпустил несколько комплектов из гранатомета, выбив закрывавшую обзор железную калитку и взорвав какую-то подозрительную сараюшку.
Помню и эти чертовы сады. Они были ничьей территорией. Наверное, я и сейчас, через десять лет, смог бы пройти от нашей пятиэтажки в Ханкале до дома Короля с закрытыми глазами и срастить все порывы на линии.
Я ходил один или с Олегом Борисовым. Иногда мы стреляли по банкам. Глупый, какой-то мальчишеский интерес.
Потом в этих садах нашли обезглавленные тела. Стрелять мы перестали.
Помню хмурное небо, слякоть, холод, горы вокруг, яблоневые сады – все: до запахов, до мурашек по коже, до постоянной тянущей боли в гниющих ногах и холода под вечно волглым бушлатом.
Но Муху не помню. Совсем. Он не остался в памяти совершенно. Ни образа, ни лица, ни роста, ни телосложения или какой-нибудь иной детали. Не осталось даже каких-либо ощущений от него.
Не видел я его и мертвым. Его убило без меня, и я не застал ни тела, ни мотолыги, ни торчащих из-под плащ-палатки ног в пехотных берцах на носилках.
Все, что я знаю о нем, знаю только из рассказов.
Но это осталась в памяти навсегда.

( Read more... )